Представьте себе величественный викторианский особняк где-нибудь у вершины пологого холма. Перед домом усыпанный гравием сад, выходящий на восток. Смотрите, как обитатели дома приходят и входят в бутылочно-зеленую дверь, свежеокрашенную той весной. По утрам на фасад ложатся лучи восходящего солнца, и нередко можно увидеть, как некий мужчина, щурясь от яркого света, поливает розы. Порою прохожим кажется, будто он шепчет распускающимся цветам слова одобрения, но, вероятно, он всего лишь бормочет что-то себе под нос, как водится у людей, поглощенных мыслями. Это не кто иной, как Эрик, сын, муж, отец и глава семейства, хотя сыном ему осталось быть очень недолго. После полудня во французских окнах в задней части дома отражается солнце, медленно клонящееся к закату. Сад с яблонями и беседкой намекает на идиллические дни, проходящие в разговорах за чаем. Обычно на решетчатом столе стоит серебряное блюдо с белыми треугольниками сэндвичей, по радио мяч за мячом комментируют международный крикетный матч. Пчелы с довольным гудением до зари собирают пыльцу; в сумерках чашки уносят, на потрескивающие кубики льда льют темные коктейли. Солнце скрывается за краем света, задняя стена пылает янтарем. А потом – все. Опускается ночь. Теперь представьте себе этот особняк как кукольный домик: крыша поднимается, стены отодвигаются, открывая застывшую жизнь, таящуюся внутри. И если вглядеться, куклы вдруг начинают двигаться.
На верхнем этаже человечек, согбенный от старости, беспокойно снует между комнатой и буфетом. Опирается на высокий стол, открывает шкафы, озирается и, отчаявшись, возвращается в кресло, в котором он пребывает в состоянии полуяви. Сознание его кишит призраками. Вскоре его не станет, и движущие силы семьи изменятся необратимо. В комнате прямо под ним, опираясь на локти, лежит девочка под одеялом. У девочки горит ночник, она уткнулась в книгу. Все говорят, что она самый счастливый ребенок на свете.
Не минует и года, как девочка убежит. Ее лицо будут показывать в новостях. Вся страна проникнется сочувствием, люди станут предполагать худшее. Ее убили. Изнасиловали. Какая мерзость, очередная трагедия загубленной невинности. Но они ошибутся. Через четыре кошмарных дня девочку найдут в сотнях миль от города, и полицейские привезут ее в родительский дом. Это тоже попадет в новости. В кои-то веки счастливый конец, подумают люди. И вновь ошибутся. Вернувшаяся девочка уже не будет прежней, той, что была до побега.
Но не будем спешить. Пока что мы просто заглядываем в кукольный домик. Девочка по-прежнему читает под одеялом. Вслушайтесь. Если внимательно вслушаться и не подходить слишком близко, наши манекены не только зашевелятся, но и обретут голоса.
Знал ли Товия, что сделала его мать? Наверняка. Так почему ничего не сказал? Мне не терпелось поговорить с ним. Я постучала к нему, но он уже ушел на свидание. Я позвонила ему на мобильный, но попала на автоответчик. Я оставила голосовое сообщение, но Товия не ответил, как и на все мои эсэмэски.
Около полуночи он влетел ко мне в комнату; дверь не была заперта, я еще не спала, перечитывала сочинение, которое завтра сдавать. Товия запнулся, но не упал. Он уставился на меня, в глазах его горело мрачное пламя. Я застыла за столом. Не успели мы перекинуться словом, как Товия словно что-то решил и упал на мою кровать. И наконец заговорил. Подтянул колени к груди и объявил – хотя я и не спрашивала, – что у него все в полном порядке.
– Как прошло свидание?
–Свидание?– Он задумался.– Полный провал. Я по какой-то причине трепался, не затыкаясь, о внутренней политике Израиля. Реальность угрозы от соседних стран, бесчеловечное отношение к оккупированным народам, два государства для двух народов, одно государство для двух народов, в общем, наверное, до смерти ей надоел. Да она и давно ушла.
– А ты где был?
– Решил немного выпить. Пропустить стаканчик. Ну ладно, несколько стаканчиков, если уж подсчитать. А может, выпью еще. У меня есть виски. И кружки. Будешь?
– Поздновато уже, приятель.
– Зануда. – Он говорил, уткнувшись лицом в подушку, видно было только один глаз.
–Иди-ка ты лучше спать,– ответила я, на что он уточнил: – Может, все-таки выпьешь со мною?
Я опять отказалась.
–Лан, лан. Та девица сегодня тоже отказалась от добавки. Ограничилась одним стаканчиком. Я-то лично считаю, что один-единственный стаканчик – просто унылая хрень. Но разве кого заставишь? Однако намек я понял. Просто друзья, сказала она. Давай будем просто друзьями. Ты точно не хочешь выпить?
– Ты в говно.
– Может, ты и права. Может, я и впрямь… в подпитии. Кстати, хочешь знать, что выкинула моя матушка? Это просто умора. Обхохочешься. Моя мать написала книгу, чокнутая баба, она написала книгу о том, что моя сестра одержимая! Каково, а? Одержимая дьяволом, бляха-муха!
Смех грянул, как выстрел из пулемета. Я попыталась утихомирить Товию.
– Не хочу я больше о ней говорить, но, знаешь ли, это уже чересчур. То есть я стараюсь обо всем об этом забыть, а она ты гляди что творит. Это уже чересчур, бляха-муха.
– Мне очень жаль, что так вышло.
