Когда Товия закончил рассказ, глаза его блестели. Я призналась, что сочувствую ему.
Товия сморщил нос.
–Не стоит. Как говорил Толстой: каждая семья мудохается по-своему.
– Толстой говорил такое? – уточнила я, помолчав.
Товия не ответил, потом произнес мое имя.
– Да?
–Пойдем чего-нибудь поедим.
Семестр летел, дни наставали погожие. Я поставила перед собой задачу втянуть Товию в жизнь колледжа, одно время регулярно таскала его куда-нибудь – если не по тусовкам и вечеринкам, так по пабам и различным культурным мероприятиям: концертам, выставкам, кинопоказам. Мои друзья замечали: «А он не так уж и плох, когда узнаешь его поближе». И еще: «Иногда с ним довольно весело». Я до сих пор помню его лицо, когда мы с приятелями весенним вечером сидели в «Белой лошади» на углу Брод-стрит. Товия осушил несколько стаканов пива, взгляд у него поплыл.
– Если бы все вечера были как этот, – сказал он, – тогда я понял бы, почему народ так от этого тащится.
– Но ведь они могут быть такими. – Я взяла его под руку.
Потом я уговорила его затянуться моей сигаретой. Товия сделал глубокий вдох, не закашлялся, не стал плеваться и выдохнул густую струйку дыма.
–Забавно,– заметил он,– я почему-то думал, что, когда куришь, задыхаешься.
Но понравилось ли ему? Он улыбнулся. Нет, конечно.
Наверное, в тот вечер я немного в него влюбилась. Как в пять лет, когда сказала родителям, что вырасту и выйду замуж за Ника, моего старшего брата.
А потом в нашу студенческую жизнь вторглись мировые политические события. В ту зиму в результате израильской операции по уничтожению военных баз и учебных центров ХАМАСа в секторе Газа погибло около тысячи трехсот палестинцев. В марте ЦАХАЛ выступил с официальным заявлением, что большинство убитых были боевиками или, как писали таблоиды, террористами. Палестинский центр по правам человека опроверг это утверждение: по их данным, основное число пострадавших приходилось на мирных жителей. После долгих дебатов наш студенческий клуб большинством голосов осудил заявление ЦАХАЛа и поддержал Палестину. Среди противников действий израильской армии был Джен, который со сдержанным возмущением произнес:
– Тысяча триста убитых. И нам предлагают верить, будто никто из них не жил спокойно своей жизнью?
Товия отсутствовал. Не потому, что его не волновал израильско-палестинский конфликт, а потому, что студенческие разговоры о политике он считал ерундой.
– На такие мероприятия ходят ради бесплатной пиццы, – сказал он.
– Неправда, – возразила я.
Тем более что на этой неделе обсуждение приняло захватывающий оборот. Товия кивнул.
– Нетаньяху очень расстроится.
Семейства Розенталей происходящее касалось самым непосредственным образом. Гидеон последние пять лет жил в Тель-Авиве. И хотя в армии он уже отслужил, в той операции ЦАХАЛа участвовали его друзья, одному из них осколок шрапнели угодил в правый глаз, и теперь он видел мир как скопление размытых фигур, движущихся в тумане. В детский садик, куда ходила дочь другого их друга, исламисты бросили бомбу. Во время нападения в садике никого не было, так что обошлось без жертв, но родители по понятным причинам перепугались. В ту неделю Ханна написала статью в поддержку действий Израиля и заявлений ЦАХАЛа. Она процитировала разговоры с Гидеоном, рассказала о его друге, лишившемся глаза, и о взорванном садике. И привела слова одного из главарей ХАМАСа: «Убивая наших детей, сионисты тем самым легитимизировали убийство их детей». Говорите про Израиль что угодно, писала Ханна, но убивать палестинских детей его официальные лица не призывают.
Джен прочитал статью и пришел в ярость. Я наткнулась на него в университетском парке по пути на лекцию, он схватил меня за локоть.
– Она чудовище! Фактически она прямым текстом заявила, что жизни евреев важнее, чем жизни арабов.
Я возразила, что Ханна всего-навсего указала: страхи израильтян небеспочвенны. Джен в ответ назвал мне число жертв среди израильтян по сравнению с числом жертв среди палестинцев, но мне надоело слышать эти страшные цифры. Я постаралась ему объяснить, что не оправдываю действия Израиля, я лишь хочу понять, как формировались взгляды Ханны Розенталь и ей подобных.
–Но почему ты первым делом пытаешься понять не кого-нибудь, а ее? Почему бы не приберечь свое сочувствие для пострадавших?
Сочинения Ханны Розенталь тогда оскорбили не только Джена. Товия показал мне конверт, который сунули ему под дверь. Вместо адреса фломастером нацарапали: «Покажи это своей мамочке». В конверте были фотографии Газы, вырезанные из газет.
Мы сидели у меня. За открытым окном полил дождь. Я предложила Товии пожаловаться декану.
– Это еще что. Матери тут позвонили – вчера, в три часа дня. И пообещали отрезать ей на хер голову.
– Серьезно? И как она?
– Ханна? Она знает, во что ввязалась. Если хочешь всем нравиться, не заикайся об Израиле и Палестине.
– Как думаешь, ее новая книга об этом? – спросила я. – О конфликте?
– Может быть.
Но в голосе его сквозило сомнение. Товия тогда полагал, что мать написала о нем. О втором сыне.
