Товия рассказал мне о мезузе, коробочке с пергаментным свитком, которая защищает еврейские дома. Ханна где-то вычитала, что, если в молитве ошибка, на доме лежит не благословение, а проклятье. И когда на Элси нашло очередное затмение, Ханна решила снять с входной двери мезузу и проверить. Разумеется, открыв коробочку и сравнив написанное с текстом в молитвеннике, Ханна нашла нестыковку! Эрик! Иди сюда! Наскоро посовещавшись, они закопали свиток с ошибкой в землю и заказали писцу новый пергамент. С неделю, если не больше, Ханна верила, что это решит проблемы Элси. А та тем временем забрала себе в голову, что новое лекарство ей не подходит, и смывала его в унитаз. Эрик выяснил это, когда в доме забились трубы и он увидел, что в унитазе плавает таблетка. И что же сказала Ханна? «К чему ты об этом мне говоришь? Дело же не в таблетках!»
– И как, стало лучше? – уточнила я. – Когда молитву исправили?
– Лучше? Ты вообще слушаешь? Я рос в дурдоме.
Товия встал, рыгнул, но его не стошнило. Пошатываясь, подошел к двери, распахнул ее, но в ванную не попал. В коридоре кто-то был, невзирая на ранний час.
– Какого черта ты здесь делаешь? – спросил Товия.
– Я тоже рада тебя видеть.
Я сразу узнала голос: это была его мать.
–Представляешь,– продолжала она,– меня не хотели пускать. Сказали, чтобы я ждала в привратницкой, пока ты не придешь за мной. Мы позвонили тебе, ты не берешь трубку. «Это какой-то бред, – сказала я, – вам отлично известно, кто я такая». И просто прошла.
– Вот это наглость.
– И не говори. Можно подумать, я злоумышленница какая.
– Я о том, что ты явилась сюда как ни в чем не бывало.
Повисло молчание, я подкралась к двери. Интересно, заметила ли Ханна, что Товия стоит на пороге чужой комнаты.
– Семестр фактически кончился, – проговорила она. – У тебя же прошел последний семинар, верно? А я все равно была в Рединге, вот и подумала, вдруг ты захочешь сбежать от пересудов. Но можешь ехать и поездом, если тебе так угодно.
– Не нужно.
– Вот именно, тогда пошли. Я знала, что ты образумишься.
–Ты не поняла. Мне не нужен поезд,
– Что ж, если ты решил остаться, не буду же я увозить тебя силой, – с деланой невозмутимостью ответила Ханна. – Хотя после того, что я видела, вряд ли тебе здесь рады.
– Что это значит?
Ханна, стоявшая перед дверью Товии, отступила в сторонку и показала то, что скрывалось за нею. Что бы это ни было, Товия произнес:
– Глазам своим не верю.
– Поверишь, – ответила Ханна. – А теперь ступай к своей шлюхе. Как опомнишься, позвони.
Ханна удалилась, а я вышла из комнаты и увидела, что Товия, обхватив себя руками, таращится на свою дверь.
– Как-как она меня назвала? – спросила я.
– Такое чувство, что некоторые идиоты пытаются доказать ее правоту.
Я не сразу сообразила, о чем он. А потом тоже увидела. Товии испортили дверь. Слева и справа вырезали два символа, а между ними – знак равенства. На левой части двери красовалась шестиконечная звезда из двух треугольников, наложенных друг на друга: эмблема царя Давида, древний символ иудаизма, условное обозначение современного Израиля. А справа – две перекрещенные молнии, кривая фигура, понятная даже детям как символ глобального зла.
Едва ли не в каждой семье есть любимчик, вокруг которого вращаются созвездия родителей, дедушек, бабушек, братьев, сестер: несправедливо, но правда. У Розенталей любимицей была Элси. Семейное предание гласит, что ее первым словом было не «мама», не «папа» и даже не искаженное «Гидеон». Элси сказала «я». «Яаааа!» – вопила она то с радостью, то с недоумением, а то и с горьким возмущением. «Я, я, я, я, я!» И всегда – во все малышовое горло. Родители млели от гордости. Одиннадцать месяцев, а уже чувствует себя личностью. Их доченька не более не менее как крохотный Декарт.
Внешне Элси уродилась в мать. Жесткие волосы, светлые, почти белые; впрочем, когда Элси вступила в пору созревания, они потемнели и закудрявились. На фотографиях она никогда не улыбалась: стеснялась камеры. Эти снимки есть в сети и в книгах ее матери. Вот Элси закрыла лицо подушкой, вот отвернулась, на последнем нахмурилась. На некоторых заметен отколотый клык, напоминавший ей всякий раз, как Элси гляделась в зеркало, что однажды она поскользнулась на мокрой плитке возле уличного бассейна. То, что у нее идет кровь, Элси поняла только когда увидела вьющуюся в воде вишневую ленту. Та завивалась, раскручивалась, расплывалась.
Элси обожал даже дед, как известно, относившийся к детям без особой теплоты. «Эта мне нравится,– говаривал Йосеф и любовно трепал ее за ушко.– А мальчишки мне что есть, что их нет». Его смерть стала первым пятном на идиллии ее детства. До этой поры ей верилось, что ничего по-настоящему плохого с ней никогда не случится. Ничего хуже, чем поскользнуться, больно удариться лицом, сломать зуб, испортить себе одно-единственное утро тем летом, полным других дней.
