–… уедешь от нас и будешь жить, как считаешь нужным. Если захочешь, можешь вообще больше никогда не видеться со мной и с отцом. Тебе решать. А до той поры делай, что мы говорим. Вот так-то. Я тебя одеваю, кормлю, плачу за твое обучение, и в такие дни, как сегодня, ты будешь делать то, что я говорю. Доживешь до моих лет, будут у тебя свои дети, тогда и поймешь, что я права. Так что давай шевелись.
–Надо кое-что исправить, – заявила Элси.
Ханна не поняла, что она имеет в виду.
–Считаю до десяти. Раз. Два. Три.
–Если хочешь, наказывай меня, не стесняйся. Но я не поеду смотреть, как какому-то малышу отчекрыжат пипиську.
– Что за гадости ты говоришь. Как не стыдно.
– А почему мне должно быть стыдно? Я никому пипиську не отчекрыжила.
Мужу Ханна этот их разговор не передала. Когда с заднего сиденья послышался высокий, еще не ломавшийся голос Товии – он спрашивал, где сестра, – Ханна ответила лишь, что Элси не поедет. Почему? А ей нездоровится.
Ты уверена, что разумно оставлять ее одну на все утро, еле слышно уточнил Эрик.
– Не можем же мы всю жизнь держать ее под замком, – сказала Ханна.
Когда они вернулись, их встретил запах гари. Ханна бросилась в дом. Французские окна, смотревшие в задний сад, были раскрыты. В их отсутствие Элси содрала занавески с карниза, облила их бренди, вытащила во дворик и подожгла.
Ханна нашла ее в комнате зейде.
– Теперь любой может к нам заглянуть, – сказала Элси. – Разве не этого ты хотела?
Последнее подтверждение, что дочь занимается черной магией, Ханна получила в декабре, незадолго до того, как школьников распустили на каникулы.
Элси всегда обожала животных. Из зоопарка ее можно было увести только подкупом и обещанием вернуться через неделю. Едва она выучилась ходить, как стала выпрашивать питомца. Причем любого: собаку, кошку, кролика, цыпленка, золотых рыбок. Как-то раз показала нам объявление о продаже черепах. Но максимум, что мы ей разрешали, – гулять с соседской собакой. Я не люблю животных. «Смотришь кошке в глаза, – объясняла я, – и не знаешь, что у нее на уме». На что Элси – ей тогда было одиннадцать – отвечала: «Когда ты смотришь мне в глаза, неужели ты знаешь, о чем я думаю?»
Тогда я сказала бы «да» – и это была бы правда.
Теперь она, кажется, завела у себя в комнате какую-то дикую тварь, возможно, мышь, и та подъедает крошки, которые Элси прячет в укромных уголках. Но я, как ни искала, не сумела ее найти.
Порою я в сумерках слышу, как эта тварь скребет за стеной.
В тот год на второй или третий день Хануки мы сидели за ужином, кое-как коротая ужасный вечер. Посередине стола стояла старая ханукальная менора Йосефа, свет ее представлялся чудом. Этот канделябр с золочеными подставками для свечей некогда принадлежал его бабке и деду, в войну менору похитили немцы, и к законному владельцу она вернулась лишь в начале 1950-х. Как именно это случилось, мы понятия не имели. Но вместо того чтобы обсуждать восстание маккавеев и дивиться превратностям истории, тому, как город Иерусалим столько раз переходил из рук в руки – евреи веками то отвоевывали его, то теряли, – дети мои затеяли ссору. Гидеон был в прескверном настроении. И когда Товия не без робости попросил его передать соус, Гидеон рявкнул:
– Возьми сам.
– Гиди, Гиди, сегодня священный вечер, – укорил его Эрик и спросил, как дела в школе.
– Все как всегда, одно и то же унылое дерьмо.
– Так расскажи мне об этом унылом дерьме, – не дрогнув, попросил муж. – Ты не поверишь, до чего мне интересно.
– Сёдня у нас был английский, и мы читали…
– Сегодня у нас был английский.
–…какие-то сраные стишки о том, как, типа, найти себя и все такое. И еще сёдня у нас была история…
– Сегодня! Неужели так трудно выговорить «сегодня»?
– Окей, сегодня у нас была история. Ну и нацисты, нацисты, нацисты, нацисты. Все как дома.
Лицо моего сына, когда он это говорил, было наполовину в тени. Но его выражение – насколько я сумела разглядеть – мне не понравилось. Видит Б-г, у Гиди есть недостатки, но все-таки жестоким он никогда не был.
– Нехорошо такое говорить отцу.
– А почему все здесь считают меня дебилом? Я поэтому так и сказал.
– Гидеон! Да что на тебя нашло?
Он покосился на Элси.
– А вот ее спросите.
И выбежал из комнаты.
– Я понятия не имею, что все это значит, – проговорила Элси.
За столом на одного члена семьи стало меньше. Мы ели в молчании. Наконец Эрик спросил:
– Хотите услышать историю этой меноры?
– Мы знаем ее, дорогой. Твой папа привез ее из Польши.
– Да, это одна из версий, – согласился Эрик и, выдержав паузу, продолжал: – Но разве вам никогда не казалось странным, что ему удалось ее вернуть? Учитывая, сколько в те страшные годы в Европе было похищено предметов еврейского быта и ритуальных принадлежностей… Ну то есть мы все слышали и об исках, и о судебных процессах, но как парнишка вроде нашего зейде, без денег, образования и документов, как он ухитрился провернуть такое?
Элси указательным пальцем гладила основание меноры.
– Она ненастоящая? – спросила Элси.
– Нет, дорогая. Твой папа шутит.
