–Чисто гипотетически,– не унимался Эрик,– подумайте сами. Зейде хотел найти что-то, что принадлежало его семье, одну-единственную вещицу из прежнего времени, которую можно было бы раз в год поставить на стол. Вот он и нашел на барахолке симпатичный светильничек примерно тех лет и сочинил историю.
– У тебя нет доказательств, – сказала я. – Это просто предположение.
– Ты права. Доказательств у меня не больше, чем у тебя доказательств подлинности этой меноры. Что нам известно? В нашем доме имеется восьмисвечник, который некогда принадлежал моему отцу. Возможно, старинный, возможно, нет. Верить в это или не верить – дело каждого.
– Зейде никогда не врал, – указала Элси.
– Вот именно, – согласился Эрик. – Наверняка нам ничего не известно. Так не лучше ли верить в то, что кажется нам правильным и хорошим, чем делать дикие выводы?
Я поняла, что муж дразнит меня, но не повелась. И принялась убирать со стола.
Вечером я поднялась к Гидеону, он лупил кулаками маленькую грушу, висевшую возле кровати.
– Что это было?
– Это все Фил, – ответил Гидеон, впрочем, не обернувшись и не опустив кулаки. – Он больше не хочет… со мной дружить.
Я шагнула к сыну, помассировала его напряженные лопатки. Неудивительно, что он так расстроился: ему шестнадцать лет, он поссорился с другом. В этом возрасте дети такие ранимые, каждая ссора им кажется катастрофой. Я отдавала себе отчет, что Гиди воспринимает все чересчур остро, но понимала, как ему сейчас больно. Мы стали медленно дышать вместе. Наконец он расслабил мышцы, опустил руки.
– Почему моя сестра психичка?
– Милый, не называй ее так.
– Но она такая и есть! Даже Товия, наверное, уже это понял. Почему мы об этом вечно боимся заговорить?
– Не кричи.
– Как ты думаешь, кто настроил против меня Фила? Эта подлая сучка Мередит!
– Выбирай выражения, Гидеон. Я понимаю, ты расстроен, но…
– Еще как расстроен, ты, черт возьми, права. – Он ударил по груше хуком справа. – А знаешь, почему эта соплячка на меня ополчилась? Она боится Элси. Мередит заявила, что Элси им всем внушила, будто может ими управлять с помощью еврейского колдовства. И кто в итоге оказался в жопе?
– Мередит так сказала? Про еврейское колдовство?
– Если честно, я их понимаю. Элси кого хочешь напугает. Кто еще из девчонок ее возраста день-деньской ловит глюки на кладбище?
– Гидеон, если подруги Элси позволяют себе антисемитские шуточки, мы этого так не оставим. И я обещаю…
– Мама! Ради Б-га, хотя бы на пару секунд забудь об антисемитизме и послушай, что я говорю. Помимо людей, которые ненавидят евреев, в жизни есть многое другое, на что нам нужно обратить внимание. Элси все время под кайфом.
– Что ты имеешь в виду?
– А ты разве еще не нашла ее пакетики? Так идем в комнату зейде, вот прямо сейчас. Я покажу тебе, где она прячет заначку.
– Гидеон, ты меня пугаешь.
– И хорошо! Твоя дочка спятила, в семье твоей полный бардак. Тебе и должно быть страшно. Это хотя бы логично. Идем. Вот прямо сейчас.
Из трех моих детей Гидеон самый жизнерадостный, и в таком настроении я видела его впервые. Слова «еврейское колдовство» напомнили мне заблудшего ученика Бааль-Шем-Това: смерть настигла несчастного в расцвете лет, и сердце его сгорело в груди дотла. Что творится с моей дочерью? Я представила, как Элси сидит за столом, перед нею разложены сочинения каббалистов, в крови ее течет водка. А может, и что покрепче.
Гидеон без стука ворвался в мансарду. Элси, склонившаяся над кушеткой, вскочила на ноги.
– Пошел вон! – закричала она. – Пошел вон сейчас же!
Но слишком поздно. На кушетке рядом с нею сидело крохотное существо, не крупнее барсука, лысое, с тусклою серой кожей. Вид у него был болезненный, как у заморыша, что, не успев родиться, уже оказался при смерти. Напуганное нашим вторжением, существо бросилось наутек, юркнуло в окно, но я успела разглядеть его зубы. Зеленые глаза и зубки.
– Ариэль! – воскликнула Элси, подбежала к окну. С улицы донесся утробный вой. Элси высунулась в окно, снова окликнула существо и обернулась ко мне. – Что ты наделала?
Тогда-то я и заметила ее вид. Рубашка расстегнута, лифчика нет. Элси снова крикнула нам, чтобы мы убирались. Мы не двинулись с места.
Зубки у существа были прямоугольные, как у крошечного человечка.
Окниге Ханны судачил весь колледж. Умники критиковали стилистику, называли ее старомодной, холодной, даже бездушной; моралисты осуждали бессердечие Ханны: сделала персонажами собственную семью! Некоторые студенты-евреи (соблюдающие негласно, исповедовавшие нечто вроде почтительного агностицизма) высказывали опасение, что Ханна дискредитирует иудаизм. Но равнодушных не было – ни среди евреев, ни среди неевреев. Во всех коридорах слышались обрывки фраз:
– Наверняка по ней снимут фильм.
– А чего вы хотели, если на службу психиатрической помощи у системы здравоохранения регулярно нет денег.
– Как «Изгоняющий дьявола», только еврейский.
– Тот, кто ее читает, всего-навсего кормит систему.
– Ты становишься соучастником.
– Знаешь, какой был аванс? Я слыхал, шестизначная цифра.
– Полмиллиона, легко.
