Поэтому я заставляю себя приклеить к лицу фальшивую улыбку и одними губами произношу: «
Несколько минут спустя они заканчивают нас оформлять. После этого они сканируют наши браслеты и еще раз проводят по нам сканером, чтобы удостовериться, что у нас не осталось личных вещей. После этого рогатый гигант проходит вперед и приказывает нам следовать за ним.
Он выводит нас за дверь и ведет обратно по полутемному коридору, пока мы не доходим до высокотехнологичной опускной решетки. Она похожа на опускные решетки старинных замков, но каждая металлическая полоска этой решетки снабжена датчиками движения и тепла. Она напоминает мне о Кэтмире, и я в очередной раз начинаю гадать, как себя чувствуют мои друзья. Я надеюсь, что дядя Финн не навлек на себя слишком уж большие неприятности, когда набросился на Нури и Сайруса. И я очень, очень надеюсь, что Джексон получил камень с руной моего отца и что у Мэйси и остальных сейчас не очень сносит крышу. Надеюсь, что мы сможем покончить с этим быстро. Потому что я не знаю, сколько времени осталось у Джексона.
– В какую камеру их определили? – спрашивает тюремщик, открывающий и закрывающий ворота. Он очень похож на того, который привел нас сюда, только один из его рогов наполовину обломан.
– К Реми, – отвечает тюремщик, сопровождающий нас.
Второй тюремщик кивает и набирает несколько цифр на электронном табло перед ним.
– Тогда им надо припарковаться в блоке A, камера 68, – говорит он, и тот, кто охраняет нас, кивает.
Я заинтригована идеей нашей парковки в камере, но об этом я побеспокоюсь как-нибудь потом. Сейчас передо мной стоит более насущный вопрос.
– Кто такой Реми? И откуда ты узнал, что надо о нем заговорить? – чуть слышно спрашиваю я Флинта, когда опускная решетка, громко лязгая, начинает подниматься.
– О нем мне шепнула моя мать перед тем, как Сайрус увел меня. Она сказала мне найти Реми. Не знаю почему.
– Пошли, – говорит тюремщик и тяжело топает по следующему коридору.
Мы следуем за ним, держась рядом, потому что чем дальше мы идем по этому коридору, тем он становится уже.
Мы останавливаемся перед еще одними воротами, и между двумя тюремщиками происходит почти такой же разговор, как и перед первой опускной решеткой. Но вместо того чтобы игнорировать нас, страж этих ворот смотрит на нас, поднимая опускную решетку.
– Будем надеяться, что он в добром расположении духа, – говорит он. – Реми не любит сюрпризов.
– Это точно, – соглашается тот тюремщик, который ведет нас в камеру. – Сколько надзирателей потребовалось, чтобы собрать куски последнего арестанта, который спрашивал о Реми?
– Четверо, – отвечает страж. – И им пришлось ходить туда несколько раз.
Внезапно мне начинает казаться, что лучше нам оказаться в камере без вида на море – и без Реми, – что бы там ни говорила Нури.
Но, когда я прихожу к этому выводу – надо полагать, вместе с Флинтом и Хадсоном, – страж ворот набирает несколько цифр на панели управления. Однако на этот раз вместо лязга решетки я слышу скрежет шестерней.
Когда раздается этот звук, оба тюремщика подходят немного ближе к воротам. Я хочу спросить, в чем дело, но тут пол превращается в скат, круто уходящий вниз.
– Какого черта? – пронзительно кричит Флинт, пытаясь ухватиться за что-то. Но уже поздно, мы скользим вниз, вниз, вниз… и оказываемся в гигантской наклонной трубе.
Я падаю в нее первой и пытаюсь схватиться за стенки, чтобы удержаться, но они совершенно гладкие, на них нет ни неровностей, ни ручек, ничего такого, за что можно бы было ухватиться. Возможно, это к лучшему, ведь я слышу, как следом за мной скользят Хадсон и Флинт, и мне совсем не хочется, чтобы они врезались в меня.
Проходит, наверное, минута, прежде чем я достигаю конца ската, после чего падаю футов пять и оказываюсь на металлическом полу.
На этот раз я приземляюсь на задницу – наверное, потому, что, приземлись я на ноги, было бы слишком много чести. Мне больно, и у меня нет времени – нужно поскорее убраться с дороги, чтобы в меня не врезался падающий Хадсон, который, разумеется, приземляется, как гимнаст на Олимпийских играх. Несколько секунд спустя то же самое проделывает Флинт.
Придурки.
– Как ты думаешь, где мы? – спрашивает Хадсон и протягивает мне руку, чтобы помочь встать на ноги. Я принимаю его помощь, поскольку теперь у меня болят и колени, и зад, а мы не пробыли в этом месте и двух часов.
– В камере шестьдесят восемь? – предполагаю я, оглядывая помещение, в котором почти так же темно, как и в коридоре. Однако здесь достаточно света, чтобы я могла разглядеть, что мы стоим в камере из совершенно гладкого отполированного металла. Он не новый – местами он немного изменил цвет, потерял блеск.
