Впрочем, думаю, именно им я сейчас и являюсь – Сайрус превратил нас троих в зверей в клетке.
Чутье подсказывает мне, что надо опустить голову и не разглядывать ее. Но это было бы слишком похоже на капитуляцию, а мне надо бы оказать особенно ожесточенное сопротивление. И я смотрю на нее так же пристально, как она смотрит на меня, стараясь придать своему лицу максимальное бесстрастие. Ведь она в любом случае сделает то, что собирается сделать, и мой отказ пресмыкаться перед ней ничего не изменит.
Мне бы хотелось, чтобы она сняла свои очки, но что-то подсказывает мне, что они, возможно, защищают меня от нее, а не наоборот. Я чувствую заключенное в ней волшебство, но понятия не имею, что именно она собой представляет: она определенно не вампир и не относится ни к одному из тех видов сверхъестественных существ, с которыми я имела дело в Кэтмире. Но в мире живет и множество других видов сверхъестественных существ, с которыми я еще не встречалась, и она наверняка принадлежит к одному их них.
– Добро пожаловать в Этериум, мисс Фостер, – шипит она, налегая на звук «С», и обходит вокруг меня, отчего мне становится не по себе.
Я верчусь на месте, ибо все мои инстинкты кричат о том, чтобы я не поворачивалась к ней спиной. Холодная улыбка на ее лице говорит мне, что это ее забавляет, но, судя по языку ее тела, она не станет это долго терпеть.
Наконец она говорит:
– Повернитесь. – Звук «С» звучит так же отчетливо.
Я заставляю себя повернуться и едва не всхлипываю от облегчения, когда она снимает с меня тугие кандалы. Пока не чувствую два укола в запястье.
Я пытаюсь отдернуть руку, но она останавливает меня.
– Теперь вы принадлежите тюрьме, мисс Фостер. Вы будете делать то, что говорю вам я, и больше ничего.
– Что вы сделали со мной? – спрашиваю я, чувствуя, что боль в запястье усиливается.
– Сделала так, чтобы ваша магическая сила стала принадлежать нам.
– В каком смысле? – спрашиваю я, пытаясь найти в себе горгулью. Не потому, что мне хочется сменить обличье, а потому, что я хочу успокоиться, хочу убедиться, что она по-прежнему здесь, со мной. Только это не так… я не могу даже найти в себе платиновую нить, не говоря уже о том, чтобы коснуться ее.
Я быстро проверяю, на месте ли другие нити, и чувствую легкое головокружение, обнаружив, что нить уз сопряжения осталась прежней. Но нить горгульи… исчезла.
Меня захлестывает паника, и мне хочется заорать на нее, хочется умолять ее объяснить, что она сделала. Но я уже знаю, что она ничего мне скажет – ведь здесь тюрьма, и она не обязана мне что-то говорить.
Тут я чувствую что-то холодное на том запястье, которое она уколола, и вижу на нем металлический браслет.
– Теперь вы можете повернуться, – говорит она. – Следуйте за мной.
Я подчиняюсь, потирая запястье, и мы выходим в полутемный коридор. Я пытаюсь разглядеть, что она сделала со мной, но не могу, потому что место уколов закрывает браслет.
На нем есть странная гравировка, похожая на руны – такие же, как на том камне, который мой дядя дал мне сегодня утром.
В середине браслета – над местом уколов, которое наконец перестает саднить – расположена светящаяся красная точка. Полагаю, этот красный огонек как-то связан с тем, что я лишилась своей горгульи, и все во мне требует, чтобы я сорвала с себя этот браслет. Чтобы я разорвала его на куски, сделала что угодно, лишь бы вернуть свою магическую силу.
Я понимаю, нелепо так расстраиваться из-за того, что я больше не могу пользоваться своей горгульей, ведь всего несколько месяцев назад я вообще не подозревала о ее существовании. И нельзя сказать, будто я не знала, что в тюрьме я лишусь магической силы. Им приходится это делать, ведь иначе они не смогли бы держать узников под контролем.
Но одно дело – знать это, и совсем другое – чувствовать, каково это. Теперь, лишившись горгульи, я чувствую себя такой пустой. Как будто у меня отняли огромную часть моего существа, и я уже никогда не получу ее обратно.
Умом я понимаю, что это не так, понимаю, что, когда Хадсон, Флинт и я выберемся отсюда, моя горгулья вернется… Мне просто надо помнить, что это не навсегда.
Что все будет хорошо.
Помнить это было бы легче, если бы мы не остановились перед кабинкой из плексигласа футов пять длиной и столько же шириной. Женщина открывает дверь и говорит:
– Входите.
Мне не хочется заходить туда, но выбора у меня нет, и сопротивляться было бы бесполезно. Поэтому я глубоко вдыхаю и делаю вид, будто у меня не сносит крышу от перспективы быть запертой в этом тесном прозрачном ящике.
У меня мелькает мысль о том, что это может быть душ, что кажется мне ужасным, хотя я и знаю, что в обычных, человеческих тюрьмах такое бывает. Но нет, здесь нет душевой лейки – надеюсь, что это хорошо, хотя уверенности у меня нет…
Я прохожу внутрь и пытаюсь сдержать дрожь, когда она закрывает – и запирает – за мной дверь.
– Встаньте в середину, держа руки по швам. И не шевелитесь.
– Что это за кабинка? – спрашиваю я и верчу головой, надеясь увидеть какой-то намек на то, что будет происходить.
– Я сказала не шевелиться.
Я замираю.
