Самым тяжким испытанием для Мэгги стали годы после возвращения из Окракоука, пока она не перебралась в Нью-Йорк. Ее мама считала, что строить карьеру фотографа глупо и рискованно, что Мэгги должна по примеру Морган поступить в Университет Гонзага, познакомиться с подходящим мужчиной и остепениться. И когда Мэгги наконец переехала, некоторое время ей было страшно говорить с матерью.
Самое печальное заключалось в том, что ее мама была, в сущности, неплохим человеком. И даже в целом хорошей матерью. Вспоминая прошлое, Мэгги понимала, что мама правильно поступила, отослав ее в Окракоук, к тому же была не единственной из матерей, обеспокоенных оценками или тем, что ее дочь встречается с неподходящими парнями, или уверенной, что семья и дети гораздо важнее карьеры. И, конечно, некоторые ее ценности Мэгги
А что касается ее отца…
Мэгги порой терялась в догадках, известно ли ей, что он за человек. При необходимости она сказала бы, что он продукт другой эпохи, когда мужчины работали, кормили свои семьи, ходили в церковь и понимали, что сетовать бессмысленно. Но его сдержанность и немногословность с тех пор, как он ушел на пенсию, сменились почти полным нежеланием вести какие бы то ни было разговоры. Он часами пропадал один в гараже, даже когда Мэгги приезжала в гости, и довольствовался тем, что за ужином жена говорила за него.
Так или иначе, разговор состоялся, до Рождества о нем можно было не думать, и Мэгги вдруг поняла, как она боится следующего звонка. Мама наверняка потребует, чтобы Мэгги вернулась в Сиэтл и, добиваясь своего, прибегнет ко всем видам оружия, построенного на чувстве вины, какие только есть в ее распоряжении. Разговор получится не из легких.
Отгоняя эти мысли, Мэгги попыталась сосредоточиться на настоящем. Она заметила, что боль усиливается, и задумалась, не отправить ли Марку сообщение и не отменить ли встречу. Морщась, она добрела до ванной и достала флакон с обезболивающим, вспоминая слова доктора Бродиган о том, что при чрезмерном употреблении оно вызывает зависимость. Надо же было сболтнуть такую глупость. Какая ей теперь разница, даже если она подсядет на обезболивающее, как на наркотик? И потом, чрезмерное употребление – это сколько? Собственные внутренности казались ей утыканными острыми иголками, даже легчайшего прикосновения к спине хватало, чтобы от боли из глаз сыпались искры.
Она проглотила две таблетки, подумала и добавила третью на всякий случай. И решила посмотреть, как будет чувствовать себя через полчаса, а уж потом примет окончательное решение насчет сегодняшней прогулки, села на диван и стала ждать, когда подействуют таблетки. Ей уже казалось, что они не подействуют вообще, как вдруг, словно по волшебству, боль начала слабеть. А когда подошло время выходить из дома, Мэгги словно плыла по волнам хорошего самочувствия и оптимизма. Если уж на то пошло, она сможет посмотреть, как катается на коньках Марк, а подышать свежим воздухом в любом случае неплохо, ведь так?
Она поймала такси, чтобы добраться до галереи, и еще издалека увидела стоящего у дверей Марка. В руках он держал купленный навынос стакан, наверняка с ее любимым смузи, и завидев ее, замахал и расплылся в широкой улыбке. И несмотря на свое состояние, Мэгги заключила, что приняла верное решение.
– Как думаете, удастся нам покататься? – спросила Мэгги, когда они прибыли в Рокфеллеровский центр и увидели целую толпу, заполнившую каток. – Мне даже в голову не приходило, что билеты надо бронировать заранее.
– Я звонил сюда сегодня утром, – успокоил ее Марк. – Все улажено.
Марк нашел ей место, чтобы она могла присесть на время ожидания в очереди, и Мэгги сидела, потягивая смузи и думая, что третья таблетка достигла цели. Правда, чувствовала она себя теперь не бурлящей энтузиазмом, а будто немного оглушенной, но боль утихла до почти терпимого уровня. Более того, впервые за время, казавшееся немыслимо долгим, она перестала мерзнуть. И хотя видела пар своего дыхания, наконец-то ее не трясло и пальцы не ныли от холода.
