Учитель помолчал одно мгновение. Потом продолжил: «Когда однажды закончится древесина, то и нам с ней придет конец. Но есть еще кое-что, еще гораздо печальнее. Здесь на протяжении веков мы жили в этих лесах чистой жизнью. Но евреи принесли сюда порок и разврат. Смотрите, на этой фабрике есть более тридцати евреев. Когда по вечерам в субботу выплачивается недельное жалование, эти евреи цепляются к статным женщинам и стройным смуглым девушкам моцев. Они издеваются над ними, соблазняют или насилуют их. Так доходит до того, что наряду с нуждой и бедностью венерические болезни и душевные страдания опустошают наши деревни и разрушают всю жизнь.
При этом и слова сказать нельзя. Мы не можем предпринять даже самого тихого шага, потому что румынские политики настолько тесно связаны с этими евреями, что евреи стали тут всесильными. Власти в любом отношении находятся в их распоряжении. Если кто-то и решится выразить свое возмущение словами, то его тут же обвиняют с громким криком: «Вы разрушаете социальный порядок и братскую гармонию, в которой румыны всегда жили с миролюбивым еврейским населением!» Кричат: «Вы – не христиане, так как Иисус Христос ведь говорил: Люби ближнего своего, и даже врагу желай добра». Кто решается сказать хоть слово, того тут же арестовывают за «преступления против безопасности государства», как «подстрекателей к гражданской войне». Того ругают и бьют жандармы. Евреи – это господа, и они приказывают властям. А ты должен держать свой рот на замке и молча смотреть, как твой народ мчится навстречу пропасти. Наверное, было бы лучше, если бы Бог отнял у нас зрение, чтобы мы ничего больше не видели, и ничего больше не знали обо всех этих преступлениях против нашего народа».
Кровь ударила мне в голову. Снова возникла у меня мысль, не лучше ли было бы все же взять винтовку, подняться в горы и нападать оттуда на эту преступную шайку евреев и их пособников и безжалостно бить их. А что еще остается, если власти и законы этой страны допускают и защищают такие преступления против чести и будущего румынского народа? Что еще остается, если эти законы и подкупленные власти отобрали у нас какую-либо надежду на справедливость и освобождение от еврейского ига?
Когда я уезжал по узкоколейке из Бистрицы в Турду, директор Бистрицкого лесопильного завода зашел в то же самое купе. Это был жирный еврей, едва умещавшийся в свою одежду. По нему было видно, что он вел роскошный и необузданный образ жизни и не знал нужды. Я не думаю, что этот сорт людей хотя бы один раз в жизни действительно почувствовал, что такое голод.
На следующей железнодорожной станции на поезд сел молодой человек примерно моего возраста. С первого момента я увидел, что они оба хорошо знали друг друга. Они, очевидно, были друзьями.
Еврей налил из термоса кофе в чашку и вытащил несколько пирогов. Тогда он начал есть. Я заметил, как он жадно, подобно волку, глотал еду. Молодой человек получил кусок пирога и чашку кофе и начал есть, немного смущаясь. При этом он вел себя очень вежливо и подхалимски по отношению к еврейскому богачу и благодарил его за внимание. Это было примерно в пять часов утра. Утро еще толком не настало. Была пятница перед Пасхой, Страстная пятница. Гневно и возмущенно я спрашивал себя: кем мог бы быть этот молодой мерзавец? Сегодня все румыны постятся до вечера, а этот подлец жрет вместе с евреем, с палачом румынского народа, в Страстную пятницу поглощает еврейские пироги! Из беседы, которую оба вели друг с другом, я понял, что молодой румын был лесным инженером. Еврей ел с долгим чавканьем и рассказывал сальные анекдоты. Через некоторое время он открыл граммофон и ставил одну пластинку со шлягерами за другой. Я сидел в углу купе и слушал, не произнося ни слова.
Раздраженный, я смотрел в окно. Медленно наступал рассвет. Светало. Сгорбленные и молчаливые моцы со своими лошадьми спускались по дороге вниз в долину. Они двигались вниз на рынок в Турду и везли с собой мешок с марганцевой рудой, чтобы продать ее на шестьдесят километров ниже в долине. За вырученные деньги они покупали несколько килограммов кукурузной муки, чтобы принести их детям как пасхальный подарок. Это было единственной радостью, которую они могли доставить своим детям.
От боли и печали мое сердце сжимали спазмы. Этим еврейским эксплуататорам недостаточно того, что они отнимают хлеб у людей. Они еще и в этот самый святой день загрязняют и оскверняют также их бедность и их веру.
Когда, наконец, наступил светлый день, четыре глаза встретились. Мой взгляд пересекся со взглядом молодого человека. Я сразу увидел, что он узнал меня. Он был совсем смущен и не мог найти себе места. Тогда я тоже узнал его. В 1923 году он был национальным студентом и нашим соратником. Я видел, как он во время студенческой демонстрации маршировал в первом ряду. Тогда он пел:
«Мы хотим выгнать евреев из страны,
Или остаться, как бойцы, лежать на поле битвы!»
С горечью я сказал себе: если все молодые люди, которые борются сегодня за идеал, завтра станут такими как он, то наш народ должен погибнуть.
