В Бухаресте мои планы не были приняты с тем же воодушевлением. Сначала я столкнулся даже с сопротивлением со стороны профессора Кузы. Я рассказывал ему свой план, как мы хотим создать большое, национальное движение и во время запланированной демонстрации провозгласить его руководителем этого движения. Куза не соглашался с этим. Он говорил: «Мы не нуждаемся ни в какой организации. Наше движение должно основываться на сильном порыве масс».
Я настаивал на моем плане и сравнивал массовое движение с нефтяной скважиной. Если эта скважина, с какой бы силой ни вырывалась из нее нефть, не будет целенаправленно подсоединена к системе труб, и нефть не пойдет по ним дальше, то от этой скважины не будет никакого толку, так как нефть просто разольется в разные стороны и поглотится землей.
Я ушел от Кузы, не добившись ничего. На следующий день профессору Шумуляну и моему отцу удалось убедить его.
Но я столкнулся с трудностями, которых не ожидал. Это было в начале февраля. Большая масса студентов была наполнена радостной, боевой силой. Хотя для них заблокировали все столовые, хотя двери студенческих общежитий закрыли, и студентов в середине зимы оставили на улице, без крова и хлеба, все же, они пребывали в радостной боевой готовности и чудесным образом поддерживались румынами столицы. Уже во второй день они широко раскрыли свои двери студентам и приняли и накормили более восьми тысяч молодых борцов. Это было актом согласия, побуждением, проявлением солидарности и прекрасным утешением для тех, кто получал раны и удары.
Тем не менее, у меня не было связи с массой студентов. У меня было впечатление, что руководители студенческого движения не были в достаточной степени осведомлены о том, что теперь стояло на карте. Хотя среди них были замечательные умы, все же, они совершенно неожиданно для себя оказались на вершине движения, о котором они до тех пор едва ли думали. С другой стороны, у каждого было свое особенное мнение. Масса студентов была настроена по-боевому, часть руководства, однако, считала, что благоразумнее было бы успокоить эмоции. Недостаточная подготовка к этой борьбе, контакты с политическими мошенниками привели их к тому, что некоторые из них пытались повернуть движение в сторону внешних, материальных вопросов.
Такого не должно было быть. С самого начала студенческого движения еврейская пресса снова и снова пыталась столкнуть движение на путь решения только материальных проблем. Целью борьбы должны были стать материальные уступки, чтобы настоящий предмет борьбы – еврей – смог незаметно выскользнуть. Также и румынские политики видели проблему очень похоже: нужно создавать для студентов общежития и обеспечивать им питание, думали они. Часть бухарестского студенческого руководства сильно склонялась в эту опасную сторону. Если бы студенчество пошло этим путем, оно навсегда бы оставило свою истинную миссию.
Мое мнение было резко противоположно этим точкам зрения. Я защищался от включения внешних, материальных вопросов в требования, которые поднимались студенчеством. Так как – я говорил тогда, и я говорю это также сегодня – не материальная нужда и внешние недостатки привели студенческое движение к прорыву, а как раз их противоположность. Отказ от заботы обо всей нужде и недостатках, отказ от всех личных интересов и от личного благополучия пробудили движение. Как раз то, что румынские студенты отодвинули все это на задний план, и на это место с радостным сердцем поставили заботы, нужды и желания своего народа, это и только это придавало священный блеск их глазам.
С другой стороны, здесь в Бухаресте преобладало мнение, что студенческое движение должно оставаться ограниченным университетами. Оно должно было оставаться «академическим движением». В этом смысле оно очень устраивало политические партии, которые были очень заинтересованы в том, чтобы ограничить движение университетами и привести его там к прекращению. Наше мнение, тем не менее, было: мы создаем движение не ради него самого, а движение для победы! Одних лишь студенческих сил недостаточно для такой победы. Мы нуждаемся в силе студенчества, но она должна объединиться с силой всего народа.
Кроме того, бухарестские руководители были против провозглашения профессора Кузы председателем такого национального движения. Они полагали, что профессор Куза – не подходящий для этого человек. Я же, напротив, полагал, что мы его, каким бы он ни был, должны теперь поддерживать.
И, наконец, бухарестцы были очень сдержанны по отношению ко мне. Мне это причиняло боль, потому что я пришел к ним со всем тем святым и чистым, что только несет человек в своем сердце. Я был воодушевлен горячим желанием сотрудничать с ними как с товарищами: ради страны! Возможно, что они просто еще слишком мало знали меня и потому проявляли определенную сдержанность.
По этим причинам я в Бухаресте столкнулся с сопротивлением. Я начал работать вне студенческого комитета и изготовил только три или четыре флага.
