Бросаю взгляд на остатки своего наряда, которые я забросила в угол. Мне хочется держаться от них подальше с того момента, как я сообразила, что их можно было бы использовать как средство спасения, если бы мне хватило смелости. Я могла бы привязать один конец ткани к водопроводной трубе, другой накинуть себе на шею и повиснуть.
Тринадцать приемов пищи назад я представила, как делаю это. Клянусь, мне показалось, что ткань извивается, словно клубок змей. Я слышала, чем ярче змея, тем она смертоноснее.
Я сажусь, готовая…
Голые ноги задевают шероховатое пятно высохшей крови на полу, и я выхожу из транса.
В этой камере запирали и других девушек. Об их печальном пребывании рассказывают пятна крови, почти черные в сумраке. Должно быть, это до предела пугает мужчин-охранников, но мне не страшно. Я девушка, я все понимаю.
Я лишь размышляю, что сделали эти узницы, чтобы очутиться здесь. Они тоже сопротивлялись? Пытались сбежать? Отвергали приказы ублажать пилотов?
Были ли среди них Железные Вдовы, принудительно исключенные из исторических хроник?
В воздухе камеры на меня опускаются отзвуки проигранных ими битв. Голоса, отказывающиеся замолчать. Руки, отказывающиеся носить цепи. Души, отказывающиеся покориться.
Я снова отрываю взгляд от кучки одежды и ложусь, вдыхая ледяные фантомы их ярости.
Смешно. Мужчины так страстно желают наши тела и так сильно ненавидят нас за наши мозги.
Она приходит ко мне во сне.
–
По этому признаку я всегда понимаю, что вижу сон.
И все же не могу удержаться – тянусь к ней, хочу, чтобы она осталась навсегда. Где бы она ни находилась, я хочу быть там же.
– Не иди за мной, Тяньтянь. – Она гладит мою щеку, но ее пальцы превращаются в дым прежде, чем я успеваю насладиться ее теплом. – Здесь ничего нет. Это не выход. Не спасение. Я не свободна. Меня просто нет.
У меня подгибаются колени, и я падаю, пытаясь ухватиться за нее, но пальцы проходят насквозь, как бы я ни старалась.
– Не важно, – всхлипываю я. – Позволь мне остаться с тобой. Пожалуйста. Он мертв. Я убила его. Отомстила за тебя.
Она опускает веки.
– Ты и правда думаешь, что в результате что-то изменилось?
– В смысле? – Я снова и снова трясу головой. – Одним чудовищем на свете меньше.
– Таких, как он, десятки тысяч.
Боль разрастается во мне, выкручивая все волокна моей души.
– И что мне делать?
– Конечно, делай худшее, на что способна. – Она улыбается. – Не позволяй им себя одурачить, Тяньтянь. В тебе больше силы, чем ты можешь вообразить. Не убегай. Не позволяй им получить желаемое.
Ее одежда тоже теряет форму, словно туманные облака, плывущие над рисовыми террасами. Мы представляли себе в этих облаках лица, животных и предметы, когда сидели, обнявшись, на заднем дворе, помогая друг другу заглушить эхо воплей в наших головах и забыть о свежих шрамах на наших телах.
Внезапно ее призрачная фигура становится Девятихвостой Лисицей в Геройском Облике. Холодные металлические ладони обхватывают мое лицо и поднимают меня на ноги. Обжигающие, свирепые белые глаза ловят мой взгляд.
– Стань их ночным кошмаром, У Цзэтянь.
Меня встряхивает вой сирен, возвещающих о появлении хундунов, и я просыпаюсь в холодном поту. Свет за дверью покраснел.
С тех пор как меня заперли, сирены звучат не в первый раз – новые трансформации сильных хризалид провоцируют больше нападений. Но к этому дню как раз прошли две недели, необходимые Ли Шиминю и его Красной Птице на восстановление ци. Я вспоминаю, как мужчины нашей семьи, сгрудившись у обеденного стола, наблюдали его предыдущую битву. Забавно, что этот мелкий, предназначенный на выброс эпизод в итоге оказался настолько важным.
Я встаю, не отрывая взгляда от кучки одежды на полу. Как обычно, боль пронзает мои ступни, но холод камеры смягчил ее и предотвратил нагноение. Подбираю лохмотья. Несколько мгновений смотрю на них, мну в руках. А потом, вместо того чтобы обернуть вокруг шеи и дернуть, набрасываю на себя.
Когда дверь с визгом распахивается, я стою прямо перед ней, глядя в лица солдат. Они отшатываются.
Я вытягиваю руки. Смотрю на вояк бесстрастно, лишь задираю подбородок.
Похоже, моя покорность нервирует их сильнее, чем брыкание и крики. Бросая на меня подозрительные взгляды, они сковывают мне руки наручниками за спиной и вытаскивают меня наружу. Я слишком долго просидела в стылой камере, каждое движение причиняет боль, от которой перед глазами прыгают искры, но я этого не показываю.
Топот ботинок. Металлические коридоры. Вопли сирен. Вспышки красных огней. Дребезжащий лифт.
Двери со скрежетом расходятся, впуская потоки тусклого света и влажного холодного воздуха.
Мы снаружи. Свет бьет по глазам, и меня передергивает, но я хватаю большими глотками свежий воздух. Через несколько секунд глаза приспосабливаются. Над окрестностями нависает густой туман. Разумеется. Хундуны всегда нападают в периоды плохой видимости, потому что, в отличие от нас, им не требуются преимущества зрения.
