– Прошло всего два дня с их последнего боя! – произносит Сыма И устрашающим командным голосом. При личном общении с ним порой легко забыть, какое высокое положение он занимает в армии, но этот тон неизменно напоминает о его статусе. – Два. Дня. Слишком рано. Стратег Ань, вы с ума сошли?
Ань Лушань медленно качает головой:
– Стратег Сыма, суть дела заключается в том, что неестественные трансформации Девятихвостой Лисицы и Красной Птицы взбудоражили хундунов, и теперь наших обычных ресурсов недостаточно для самозащиты. – Он переводит на меня изучающий взгляд, и я покрываюсь гусиной кожей. – Необходимо компромиссное решение.
– Нет! – Глаза Сыма И превращаются к кинжалы. – Нет, вы не пожертвуете его врагу!
– Вообще-то, мы, старшие стратеги Суй-Тан, лучше, чем кто бы то ни было, разбирающиеся в особенностях нашего пограничья, большинством голосов согласились, что это оптимальное решение. Пилота Ли невозможно контролировать. Каждый раз, когда он отправляется на битву, мы словно ведем быка на бойню. И при этом речь даже не о его жизни, а о жизнях других пилотов! Мы не можем должным образом встроить его в нашу тактику, никак не можем!
– У него самое высокое духовное давление со времен императора-генерала Циня и вы собираетесь им пожертвовать? От лица Центрального штаба я запрещаю!
– В ситуации прямой и активной угрозы местные стратеги обладают правом задействовать любого пилота, если сочтут необходимым. – Ань Лушань раздувает ноздри. – А мы сочли необходимым защитить наш военный контингент и население!
На этот довод Сыма И не находит ответа.
Кажется, что Ань Лушань и его солдаты надвигаются, как зловещие фигуры в багровом ночном кошмаре, хотя на самом деле они не трогаются с места. У меня подгибаются колени, и я стараюсь глубоко дышать, чтобы успокоиться. Но во мне все бурлит. Надо что-то делать!
– Эй! – Я выпячиваю подбородок. – Жертвовать пилотами – это то, о чем я подумала?
Ань Лушань пронзает меня злобным взглядом.
– А ты заткнись. Тут мужчины разговаривают.
По моему телу прокатывается волна гнева, рассеивая страх, вызывая напряжение во всех мышцах. Изучающе оглядываю солдат и их винтовки, прикидывая, стоит ли сломанный нос Ань Лушаня того, что меня подстрелят.
– Отдавать пилотов в жертву – абсолютно трусливое решение, вот что это такое! – отвечает Сыма И, не отрывая взгляда от Ань Лушаня.
– Со всем уважением, стратег Сыма, у нас нет времени на разглагольствования. На кону безопасность Хуася. – Ань Лушань наклоняет голову, в его глазах пляшет зловещий красный отблеск. Он жестом подзывает солдата, стоящего позади него.
Тот вытаскивает из-за спины полную бутылку зернового спирта.
Издав задыхающийся хрип, Ли Шиминь бросается к нему.
Ичжи и Сыма И прижимают его к кровати, что-то крича. Я обессиленно опираюсь на табурет Сыма И. Кружится голова, пульс ускоряется со взрывным толчком.
Почему у них наготове пойло?
Ань Лушань забирает бутылку у солдата, перехватывает ее за горлышко и, покачивая ею, бросает на Ли Шиминя жалостливый взгляд.
– Хочется хлебнуть, а? Ведь хочется? Условия тебе известны. Будешь хорошим мальчиком, пойдешь в бой и тогда получишь выпивку.
В моем горле поднимается обжигающий ком.
Видимо, такое происходило и раньше. Вот почему стратеги Суй-Тан позволяют Ли Шиминю пьянствовать, – они используют алкоголь как приманку, заманивая его в хризалиду и принуждая жертвовать девушками.
Преодолев боль в ступнях, я выбиваю бутылку из пальцев Ань Лушаня. Та разбивается об пол, взорвавшись градом осколков, брызгами жидкости и гнусным запахом.
Ань Лушань смотрит на меня, разинув рот. Потом вскидывает руку.
Удар, пришедшийся на мою поврежденную щеку, отшвыривает меня к изножью кровати. Лицо обжигает болью, в ушах поднимается звон.
– Цзэтянь! – Ичжи бросается ко мне.
– Забирай ее, Мажор! Быстро, быстро! – Сыма И стаскивает Ли Шиминя с кровати и волочет к двери.
Озадаченно замешкавшись лишь на секунду, Ичжи подхватывает меня.
– В меня нельзя стрелять, я из Центрального штаба! – кричит Сыма И, тараня своим телом строй оторопевших солдат.
– В меня нельзя стрелять, я богач! – Ичжи проскальзывает в образовавшуюся брешь.
Они вытаскивают нас в коридор, залитый более насыщенным красным светом, чем комната. За нашими спинами стучат сапоги, но медленно и нерешительно. Солдаты, видимо, не могут определиться, кому подчиняться – стратегу из Центрального штаба или местному. Ань Лушань сыплет ругательствами нам вслед, его рев рикошетом отлетает от стен.
Я бессильно обвисаю на руках Ичжи, сгибающегося под моей тяжестью. Ли Шиминь бредет, поддерживаемый стратегом.
Мы на мгновение встречаемся взглядами, и я ловлю в нем то, что чувствую сама, – беспросветную тоску.
А может, и правда, лучше залезть в Красную Птицу и выбросить свои жизни на ветер? Что угодно, лишь бы не ощущать себя настолько беспомощными.
Но потом меня охватывает ярость. Понятно, что искалечило меня, – бабка сломала мои ступни, когда мне исполнилось пять лет. А как он докатился до такого?
Сыма И сканирует своим браслетом двери лифта.
Бип.
