– Нет. Когда я его тренировал, ничего такого с ним не происходило. Я даже выдал им подробный план тренировок, и вот на тебе! – Сыма И плотнее заворачивается в мантию и отводит глаза. – Впрочем, это правда, что после случившегося с Вэньдэ я оставил его не в лучшем психическом состоянии. Видимо, им надоело возиться с его переживаниями и они пустили дело на самотек.
Я сижу с другой стороны кровати и прижимаю к койке трясущуюся руку Ли Шиминя. Военные врачи оставили нас на время, сказав, что они не могут сделать иглоукалывание, пока лекарства, впрыснутые в кровь, не успокоят его нервы.
Химические лекарства меня нервируют. Они слишком противоестественны, слишком радикально воздействуют на поток ци. Но, думается, именно этим Ли Шиминь долгое время занимался сам с помощью алкоголя.
Врачи говорят, что изначальное ци Ли Шиминя – то, что вдохнуло в него жизнь и со временем истощается без возможности восстановления, – было серьезно повреждено и что его печень висит на волоске. Мы не можем отменить детоксикацию. Если ломка повторится, в следующий раз будет гораздо хуже. И никто не знает, выживет ли он тогда.
Никто не знает, выживет ли он
В моей голове нарастает пронзительный звон. Мир трещит по швам, сосредотачиваясь на дрожащей руке Ли Шиминя под моей ладонью.
Вот умри он сегодня – разве это не идеальный вариант? Если я убью его в Красной Птице, хундуны почувствуют его смерть, немного успокоятся и отступят. Тогда расслабятся и наши военные, а я окажусь не так уж и нужна. Но если он умрет от естественных причин, то у армии не будет повода меня казнить, а хундуны продолжат нападать с нынешней интенсивностью. Вакуум власти может привести военных на грань отчаяния настолько, что они позволят мне унаследовать Птицу и управлять ею самостоятельно.
– …особенно после того, как он потерял в тюрьме половину печени, – голос Ичжи прорывается в мои раздумья.
– Погоди, что? – Я смаргиваю, поднимая голову.
– Половину печени и одну почку. – Ичжи переводит взгляд на меня. – Органы, которые забирают у здоровых заключенных, ожидающих казни. Для трансплантации.
Моя кровь превращается в вязкую, хлюпающую жижу. Почки – самый важный сосуд для изначального ци. С потерей одной почки продолжительность здоровой жизни Ли Шиминя фактически сократилась вдвое.
– Ты не мог бы купить ему новую, взятую у другого убийцы? – спрашивает Сыма И.
– Мог бы, – отвечает Ичжи. – Но после такой серьезной операции он не сможет пилотировать несколько месяцев, намного дольше, чем после ломки. Армия на это подпишется?
Сыма И сжимает губы.
– Не раньше, чем вернем Чжоу.
– Все постоянно сводится к этому, не так ли? – Ичжи вздыхает и крепче стискивает ладонь Ли Шиминя.
Я постоянно против своей воли посматриваю на их соединенные руки. Хрупкие пальцы, предназначенные для сортировки лекарственных трав и отмеривания пипеткой микстур в лаборатории, держат лапу зверя, предназначенную для того, чтобы забивать врагов до полусмерти.
А может, руку, способную наколдовать завораживающую каллиграфию.
Мой взгляд, блуждая, падает на лицо Ли Шиминя, но я сразу отвожу глаза, не в силах смотреть на его искаженные страданием черты.
Нет, он не может умереть вот так. Ичжи проследит, чтобы врачи провели детоксикацию.
– Борись, Железный Демон! – Я сжимаю его руку.
Он кашляет, сухо и хрипло, потом пытается подняться.
– Лежи спокойно! – Ичжи стремительно наклоняется, чтобы поддержать его голову.
– Не уходи, – бормочет Ли Шиминь, прижимаясь щекой к его ладони.
– Не уйду.
Во мне все переворачивается. Такая забота о ком-то выше моего понимания. Мне не следовало втягивать Ичжи во всю эту сумятицу и перекладывать на него мои проблемы, но сама бы я не справилась.
Ичжи подносит Ли Шиминю кружку с водой. Тот делает глоток, и его немедленно рвет через край койки. Я резко втягиваю в себя воздух, когда замечаю, что из его рта вместе с желчью капает кровь.
А потом все становится красным.
Сквозь бетонные пустоты башни пробивается мычание сирен. Большая круглая лампа на потолке заливает комнату предупреждающим алым светом.
– Что это? – Я выпрямляю спину.
Сыма И встает с табурета, его губы отрешенно шевелятся, слова не слышны за воем сирен, пока он не повышает голос:
– Слишком рано для очередной атаки хундунов!
– Нас это касается? – кричу я.
– Нет, не обращай внимания! – Сыма И машет рукой и снова садится. – У вас период отдыха!
– Хорошо! – откликаюсь я, но борюсь с порывом сделать хоть что-нибудь. Теперь, когда в моей власти изменить ход войны, все воспринимается иначе – как будто и я отчасти виновата в смерти каждой наложницы.
Стены сотрясаются от мощного толчка снаружи. Еще одного. Еще одного. И еще. Удары сыплются все чаще.
Я слезаю с табурета и ковыляю к дребезжащему окну. Отодвигаю в сторону занавеску.
