— Ничего? — хрипло проговорил Крюгер. — Думаешь, кто-нибудь из нас лучше кончит? Не смеши меня. — Он повернулся, прыгнул в яму, взял в руки лопату и принялся энергично копать. Голлербах молча последовал его примеру.
— Ну, чего ждете? — спросил у остальных Шнуррбарт.
— Так что, оставим их тут лежать? — спросил Мааг.
— Я их накрою. А вы пока копайте дальше.
Шнуррбарт немного постоял рядом с погибшими товарищами, подошел к ранцу Дорна и вытащил из него плащ-палатку и одеяло. Затем накрыл ими мертвые тела так, что наружу торчали лишь сапоги. Когда он попытался засунуть руку Дорна под одеяло, то заметил зажатый в кулаке клочок бумаги. Он с усилием разжал пальцы и понял, что это письмо. Шнуррбарт медленно поднялся. Он никак не мог отвести взгляда от сапог. Армейские сапоги сорок второго размера. Он вспомнил, что эти сапоги принадлежали солдату, поступившему в их роту вскоре после прибытия Дорна. Этот солдат погиб, сраженный очередью из вражеского автомата. В то время сапоги были относительно новыми, и Дорн, у которого тогда были разбитые и худые сапоги, попросил Фетчера снять обувь с убитого. С тех пор кованые гвозди сильно истерлись, а на носках появились дыры. Какой же огромный путь они проделали с тех пор! Как они звенели подковами по брусчатке мостовой в небольшом чешском городке, когда мартовское солнце отражалось от начищенных до зеркального блеска голенищ! Они прошагали по ровным и чистым дорогам Словакии, по песчаным тропам Польши, по большакам Украины, они топтали травы и цветы степей и лесные тропинки кавказских гор. Они видели ночь и день, дождь и стужу, землю и воду, горы и долины. И дороги, бесконечные дороги. От перепадов температур кожа растрескалась. Сапоги шлепали по лужам, попадали в болота, застревали в снегу. Шнуррбарт с безумной точностью подсчитал, что эти сапоги проделали не менее шести миллионов шагов. Теперь же они достигли конечного места назначения и обрели вечный покой: неприглядные, старые, никому не нужные, бесполезные. Они терпеливо ожидали, что с ними сделают то же, что и с их последним владельцем. Шнуррбарт неожиданно почувствовал, что по его щекам текут слезы. Рядовой Дорн навсегда покинул эти сапоги и собственное тело. В новом путешествии, которое Профессору теперь предстоит совершить, ему больше не понадобится ни то ни другое.
Вечером сюда прибудет похоронная команда, погрузит мертвую плоть и эти сапоги на подводу и отвезет на военное кладбище, находящееся где-то среди ближних гор. Затем бренные останки опустят в землю и над могилой поставят простой деревянный крест. Это будет все, что останется от Дорна, кроме горестных воспоминаний его жены и детей, Бетти и Юргена.
Шнуррбарт посмотрел на письмо, а затем снова на сапоги. Он неожиданно вспомнил, что кое-что забыл: философию и неуспокоенность. Однако он напомнил себе, что доктор философии Дорн, должно быть, наконец познал главное значение своего существования и отношений с окружающим миром, потому что смерть решает многие проблемы. Возможно, он сейчас понял, что больше не нуждается в знании, потому что оно было ужасающе простым, подобно всем великим вопросам бытия. Шнуррбарт засунул письмо в карман. Он заметил, что Пастернак все еще стоит неподвижно, прижимаясь к дереву. Подойдя к нему, Шнуррбарт положил руку ему на плечо.
— Пошли! — тихо произнес он, и они присоединились к своим товарищам.
Это был его последний вечер в Гурзуфе. Они сидели на скамейке и любовались морем. Штайнер сидел, упершись локтями в колени и опустив подбородок на сжатые кулаки. Он безуспешно пытался побороть охватившую его меланхолию. Сон, длившийся две недели, закончился. Через считаные часы ему придется ответить на зов фронта, подобно многим другим солдатам, в числе которых был и блондин Клаус, который еще десять дней назад покинул приморский дом отдыха. Фронт помнит обо всех, кто временно покинул его, и никого не забывает. Что же, Штайнер знал об этом с самого начала, и это знание не слишком беспокоило его. Для него это имело такое же значение, что и для всех остальных. Возможность увидеть товарищей из своего взвода, разумеется, была важнее, чем обычное сожаление о том, что приходится покидать этот островок безмятежного спокойствия. Настоящее всегда бывает омрачено требованиями завтрашнего дня. Но с тех пор произошло нечто такое, что перешло из настоящего в будущее. Десять дней назад такое показалось бы ему абсурдным. Но теперь…
Он посмотрел на море и почувствовал, как у него перехватило горло. После того как он покинет это место, шум волн будет и дальше звучать в его сознании. Волны будут биться о берег, ветви сосен шуршать на ветру, а солнце вот так, как сейчас, будет каждый вечер опускаться в море. Все это останется, но его здесь уже больше не будет. Штайнер почувствовал прикосновение к своей руке и повернул голову.
— Не надо думать об этом, Рольф.
Штайнер горько улыбнулся:
— До отъезда осталось совсем немного. Я не могу не думать об этом.
Она вздохнула и положила голову ему на плечо.
