— Они собирают свои семьи, движимое имущество и уезжают. Куда угодно. Их дело. Главное — куда-нибудь подальше за пределы Российской империи. Но я бы не рекомендовать ехать в Туркестан, Иран и Османскую империю. Чем дальше, тем лучше. За Индию там или в глубины Африки. Чтобы никто никогда их больше не видел и не слышал.
— А если они откажутся?
— То мне придется их убить. Всех.
— Вам?
— Ну или Ермолову, если я окажусь занят или случайно погибну. Что вряд ли хороший выбор. Ведь я работаю деликатно и в процессе не сношу аулы, а он — нет. Он сносит. Пушками.
— О чем вы таком говорите? Вы же сейчас… хм… морской офицер.
— Вы что-то слышали о том, в какую передрягу попал лорд Палмерстон этой зимой? — многозначительно улыбнувшись, спросил Толстой.
— Даже так? — нахмурился Шамиль.
— Скажем так… среди прочего, я занимаюсь подготовкой сил специальных операций. Для того чтобы работать деликатно. Где угодно. С кем угодно. Когда угодно.
— Я не знал об этом. Даже не слышал.
— А вы и не запоминайте. Не надо. Считайте, что вам это показалось. — вежливо улыбнулся граф. — Как вы понимаете, шансов у нападающих было немного. Уже сейчас. Всю эту толпу перестреляло шестеро моих спутников. Как куропаток. Сказалась подготовка и вооружение, а также отработка тактики. При этом новый, более совершенный стрелковый комплекс уже на подходе, что еще сильнее увеличит разрыв.
— Понятно. — глухо и как-то подавленно произнес Шамиль. — Не думал, что Россия занимается таким.
— Мы и не хотели. Просто… ОЧЕНЬ устали от англичан. Вот и стали доставать с чердаков старое наследие Восточной Римской империи. Мы ведь их прямые наследники, если вы не знали. Не султан с османами, а мы. Видит Бог, мы не хотели, но нам просто не оставили выбора.
Чуть-чуть помолчали.
— Какой срок вы дадите? — поинтересовался Шамиль.
— Три месяца.
— Так мало?
— Ну я бегать и проверять жопку каждого не буду. Однако, если через три месяца на Кавказе останется хотя бы один представитель радикального ислама и умудрится проявить себя, мы посчитаем это основанием для самых суровых и жестоких действий. Повторюсь. Хотя бы один.
— Но вы не спрашиваете их имен. Отчего?
— Мне эти имена ничего не скажут. Если потребуется — мы их найдем. И довольно будет даже одного пленника, чтобы начать разматывать этот кровавый клубок. Никогда не видели, как выжигают сеть?
— Сеть?
— Да. Сеть. Любую. Например, иностранных шпионов. Берется конечный исполнитель. Желательно поздно вечером. Допрашивается. По его показаниям выезжают к тем, кого он знает. Их берут. Допрашивают… И так до самого утра. Обычно утром уже нет ни одного участника этой шпионской сети. Физически нет. Только бездыханное мясо, обезображенное пытками. Что вы так смотрите? Среднее время дознания без сохранения товарного вида человека — полчаса. Через полчаса любой рассказывать все, что от него требуется.
— Любой?
— Любой. — серьезно произнес Лев.
— Вы так уверены в своих словах?
— Человек предполагает, а бог располагает. Но у меня имелся некоторый опыт, — улыбнулся граф, стараясь выжать из себя свою самую жуткую улыбку. — Еще чаю?
Шамиль нервно хмыкнул.
Переход от благообразного собеседника к человеку с полубезумным взглядом был таким быстрым, что даже смог застать его врасплох. Как, впрочем, и возвращение к здравости.
— Пожалуй.
— С этим, я полагаю, мы договорились?
— Почему вы даете им возможность уйти? — после небольшой паузы спросил Шамиль.
— Потому что это самый простой способ решить проблему. И дешевый. В случае их отказа мне придется тратить много своего времени, чтобы бегать по горам и убивать. Много убивать. Как будто у меня других дел нету. Если же за работу возьмется Ермолов, то тут одно пепелище останется. С одной стороны, может это и хорошо. С исламом сложно сотрудничать. Но, мне кажется, у нас получается. Поэтому не хотелось бы до этого доводить.
— Сложно? Почему?
— Из-за такии[1] и Худайбийского договора[2].
Шамиль напрягся. Граф же продолжил:
— Если пророк позволил себе нарушить данное им слово, то как можно ожидать иного от его последователей? Особенно когда клятва именем Аллаха, нарушается ради продвижения ислама.
— Разве христиане так не поступают? — чуть скривившись, поинтересовался Шамиль.
— Человек слаб, — развел руками граф. — Но так или иначе, в основе христианства лежит самопожертвование ради других. Поэтому и не найти оправданий нарушенной клятве.
— Самопожертвование… — покачал головой Шамиль, усмехнулся. — Вы еще скажите про непротивление злу и любовь к врагу своему.
— Самопожертвование, но не самоубийство. Хотя дурные головы порой подменяют эти понятия. Отец и мать тяжело трудятся и жертвуют своим здоровьем ради того, чтобы их дети выжили и преуспели. Воины рискуют жизнь и здоровьем ради того, чтобы их народ и страна преуспели. Даже если правитель плох. Это не важно. У каждого свой грех, и он не оправдание для других.
— А как же смирение?
