Ондржей окреп и показался Людвику гораздо меньше ростом, словно врос в землю. А глаза, лихорадочный блеск которых вспоминался Людвику, смотрели теперь спокойно, с веселым любопытством. Он был одет с провинциальной тщательностью и аккуратностью. Новое зимнее пальто, серая шляпа тоже выглядела совсем новой, добротное кашне аккуратно завязано. Перед Людвиком стоял человек, которого он не знал.
Людвик улыбнулся, пожал плечами и сказал только потому, что больше уже нельзя было молчать:
— А почему бы мне не прийти?
— А почему бы прийти? — ответил вопросом Ондржей.
— А куда бы ты пошел? Оба рассмеялись.
— Не знаю, — сказал Ондржей. — В поезде говорили, что сегодня во всей Праге не найти ночлега.
— Не найти, — подтвердил Людвик.
Они вышли на улицу. Людвику показалось, что темнота стала еще гуще, небо затянулось темными тучами, люди превратились в мелькающие тени, а над ними из громкоговорителя разносился сильный, глубокий голос:
«Необходимо, чтобы самые широкие слои нашего народа узнали о том, что политическая обстановка в стране обострилась до предела».
Ондржей поставил чемоданчик и взял Людвика под руку.
— Подожди-ка, — сказал он, прислушиваясь с интересом.
Они остановились на краю тротуара у входа в здание вокзала, и пассажиры, выходившие оттуда с чемоданами, непрерывно их толкали.
— Встали поперек дороги, — сказал кто-то.
Людвик схватил Ондржея за руку.
— Пойдем, — сказал он. — Сегодня министры подали в отставку.
Ондржей не ответил, только кивнул головой.
«…с очевидной ясностью проявил себя как антидемократический, враждебный народу, антисоциалистический блок, который поставил перед собой цель подорвать режим народной демократии и добиться перехода власти в руки объединенных сил реакции…»
Ондржей стоял, слегка наклонив голову, и смотрел куда-то вдаль, весь превратившись в слух. Людвик увидел приближающуюся «семерку». Он взглянул на часы: было четверть девятого.
— Пойдем, — сказал он Ондржею, — вот наш трамвай. Ты услышишь все это еще сто раз.
Он подхватил чемоданчик Ондржея и, не выпуская его руки, повел через улицу, пробираясь среди толпы спешащих куда-то людей. Голос из громкоговорителя преследовал их:
«…лидеры этих партий изменили принципам Национального фронта… расколоть правительство…»
Они втиснулись в переполненный вагон. Ондржей протолкался в угол площадки. Людвик с чемоданчиком в руке невольно прижал его. Оба смущенно улыбались. Они посмеивались над своими злоключениями, только бы пе разговаривать.
— После следующей остановки будет посвободнее, — сказал Людвик.
Ондржей молча кивнул. На углу Индржишской улицы, где им надо было пересесть, стояли толпы людей, и их громкий говор, смех и крики заглушал знакомый голос из репродуктора:
«…бездеятельные и неспособные выполнить конструктивную программу правительства. Эти согласованные действия трех объединившихся партий завершились заявлением об отставке…»
Молодой человек без шляпы, вероятно студент, стоял на крыльце одного из домов и что-то выкрикивал, но его слова заглушало громыхание проезжавших трамваев.
Людвик с Ондржеем вскочили в один из них. Он был наполовину пуст. Людвик сел, поставил чемоданчик Ондржея под скамью и указал Ондржею на свободное место.
— Я сидел всю дорогу, — сказал Ондржей, задумчиво глядя на улицу сквозь полузамерзшее стекло.
— Господи Иисусе Христе, снова будет война, — сказала женщина, сидевшая в углу вагона. — Говорят, гражданская!
Голова женщины была покрыта шерстяным платком, на коленях у нее сидел мальчик лет четырех.
— Ну что может случиться? Ничего не случится, — набросился на женщину человек в черной барашковой шапке, который сидел напротив нее. — Человечество уже устало от войны! — с пафосом, но не очень убедительно добавил он чуть погодя и огляделся с победоносным видом, словно ожидая аплодисментов и выражения сочувствия.
Надо предложить Ондржею пойти поужинать в ресторан. Может быть, он откажется. Он, видимо, устал с дороги. И, вероятно, будет лучше, если он откажется.
— Говорят, — продолжала женщина, — что здесь уже полно американцев. Офицеров. А войска их стоят на границе.
Никто не ответил ей, несколько человек безучастно смотрели по сторонам, другие уткнули нос в газету.
— У кого нет билетов? — спрашивал кондуктор, проходя через вагон.
Люди боятся. Они не любят перемен. Пусть жизнь течет помаленьку, всегда одинаково, чтобы завтрашний день походил на сегодняшний и послезавтрашний — на вчерашний.
