За Карловым мостом он остановил проезжавшее мимо свободное такси и доехал до дома. Когда он вошел в квартиру, на него пахнуло спертым, несвежим воздухом, бросился в глаза беспорядок в комнатах. В кухне громоздилась немытая посуда, никто не вытирал пыль, постель не убрана. Комнаты не проветривались два дня. Он живет, по существу, лишь в одной комнате, кухней и прихожей он пользуется только тогда, когда хочет подогреть себе чай или сварить яйцо. В остальные комнаты он и не заглядывает. Прислуга, которая приходит к нему через день и которую он подозревает в кражах, смахивает пыль с кресел, пахнущих нафталином, и чистит пылесосом ковер. Квартира превратилась в музей. Необходимо все привести в порядок, возможно, не надо проявлять сентиментальность, а следует продать все, как только подвернется удобный случай, и устроить электрическое отопление в других комнатах — это понадобится, если сюда переедет Люция. Электрическое отопление, конечно, влетит в копеечку, рабочие будут топтаться в квартире и изуродуют стены, весной надо было бы стены окрасить. С тех пор как к нему перестала ходить Горакова, здесь все в ужасном запустении. Ему просто нужна постоянная прислуга, может быть, ему удастся снова уговорить Горакову, в конце концов, прошло уже два с половиной года, а за это время самое страшное горе теряет свою остроту. Может быть, она ждет, когда он к ней обратится? Ведь ей должно быть безразлично, кому прислуживать. К черту! В шкафу беспорядок, сорочки поглажены отвратительно. А Фишар не выносит плохо выглаженных сорочек. Нет, он возьмет жизнь в свои руки. Приведет ее в порядок. Он будет жить интенсивно, а не экстенсивно, как до сих пор. Он выбросит из своей жизни весь балласт, упростит ее, станет свободным, ну, а свобода это не что иное, как умение подчиниться необходимости. А ему необходимо начать жить по-новому, мыслить по-новому, просто-напросто признать, что изменение общественного строя, даже в том смысле, как это понимают коммунисты, полезно и что было бы безнадежным донкихотством упрямо защищать старое представление о жизни. Придется жить в неволе, уступать, постоянно бояться за себя. И, конечно, придется многим пожертвовать — а это нелегко. Особенно для таких людей, как Марта, — для нее это будет неимоверно трудно, и не известно еще, способна ли она на это. Но он, Альфред, просто не может топтаться на месте, а тем более отступать. Он потерял бы все, и прежде всего Люцию.
Фишару показалось вдруг странным, что он не пришел к этому решению раньше, год или полтора назад или сразу же после того, как сблизился с Люцией. Это было летом сорок пятого года. Дурак он, достал ей квартиру, вместо того чтобы сказать: иди ко мне, ты видишь, я одинок, все это твое… Конечно, Люция была робка, и он притворялся, что ему ничего не надо от нее, что он не имеет права от нее чего-то требовать, что он хочет только давать, потому что это доставляет ему радость. Он начал играть отвратительную роль доброго дядюшки, и потом Люция немало удивилась его любовным притязаниям. Тогда он мог довести все до благополучного конца. Но именно тогда он чувствовал себя очень неуверенно, не слишком-то полагался на свою чудом обретенную свободу, кроме того, он боялся Марты и за Марту, словом, он не сумел броситься закрыв глаза в этот водоворот. А теперь он имеет все основания сомневаться — согласится ли Люция. Люция заставляет его сомневаться во многих вещах.
Который час? Без четверти девять. Надо послушать последние известия, каждую минуту может случиться что угодно: руль могут резко повернуть вправо или влево. Кроме того, сейчас самое время помыться, переодеться и идти в театр за Люцией.
Он включил радио и принялся снимать сорочку. Господин Гуммель, конечно, прихвастнул. Радиостанция вовсе не в их руках — спокойно и беспрепятственно передается воззвание ЦК коммунистической партии, зовут народ в Прагу, и не заметно никаких признаков испуга. Напротив, они выглядят довольно самоуверенно, предостерегают, угрожают, — ну что ж, когда у кого-нибудь протекают ботинки и ему плохо, он всегда притворяется самоуверенным. Это, пожалуй, еще ничего не значит. Хуже то, что в их руках все командные позиции. В этом нет никаких сомнений, и трудно представить себе, чего еще они добьются. Снова и снова читают по радио воззвание и резолюции заводских собраний. Министры-предатели не должны вернуться в правительство. Парадоксальная ситуация! Он включил радио на полную громкость, чтобы было слышно в ванной.
Хорошо бы вырваться из мучительного круговорота мыслей, покончить с этим бесконечным монологом.
Ему показалось, что зазвонил телефон. Он набросил на себя купальный халат и, босиком, мокрый, поспешил в комнату. Он ничего не слышал — так отчаянно орало радио.
— Минуточку, прошу вас…
Он выключил радио. Господи, это Марта!
