— Так, значит, нас должен спасти Бенеш. Опять Бенеш! Он может уже взять на это патент! Сперва он заигрывал с большевиками, а теперь будет нас от них спасать. Вы все заигрывали с большевиками. А когда увидели, что ничего из этого не получается, вам захотелось наших денежек. Я хочу знать, кто за всем этим стоит? Нам нужны гарантии, господа. Я ни кроны не поставлю на Бенеша. Зачем он ездил к ним, в Москву? Почему он сразу же не взял их за горло? Я хочу знать, кому даю деньги. И если вы, господин Гуммель, не гарантируете, что нам помогут американцы, так надо подождать. Если спасти положение могут только наши денежки, «соколы» и студенты, то покорнейше благодарю! «Соколы» и студенты! — выкрикнул он еще раз.
Нывлт насторожился, но, прежде чем он собрался встать, Гуммель выпрямился — его лицо стало, если только это возможно, еще более каменным и более ледяным — и с нескрываемым презрением посмотрел на Гатле.
— Не будем дискутировать, — сказал он строго. — Это вам не болтовня за кружкой пива. На карту поставлено все, господа, и промедление опасно.
— Да кто вы такой? — вспыхнул снова Гатле и в ярости принялся колотить по столу своими маленькими круглыми кулачками. — Кто вы такой? Какие даете гарантии?
— А если вас кто-нибудь будет вытаскивать из воды, вы что, у него сперва потребуете удостоверение личности? — закричал в ответ Гуммель.
Нывлт встал и взглядом дал понять Гуммелю, что все уладит. Но он не успел это сделать, Гатле, который все еще стоял за столом, сперва закашлялся, весь скрючился и повалился на стол, потом издал звук, как будто глотнул воздух, и сполз в кресло. Фишар обратил внимание на его глаза. Они вдруг неестественно расширились, и в них отразился ужас, словно он увидел что-то кошмарное. Но прежде чем Фишар понял, что произошло, соседи Гатле склонились над ним.
— Боже мой, господин Гатле, — завопил сидевший возле него Зеленый. — Посмотрите на него!
Наступило замешательство. Скрюченное, холодеющее тело Гатле продолжало покоиться в кожаном кресле, и никто из присутствующих не решался к нему приблизиться. Все молча стояли полукругом перед ним.
Фишар сразу же отступил к камину. К нему подошел Нывлт.
— Вы хотите позвонить? — спросил он Фишара.
— Нет, нет! — ответил Фишар, — мне нехорошо, — и он показал на сердце.
Нывлт снял со стоявшего на камине телефона трубку и спросил нервозно:
— Вы не знаете, что делают, когда в доме покойник? Неужели сюда придет полиция, а?
Больше чем его слова, Фишара поразил холодный, жесткий и враждебный взгляд Нывлта. Он молча поклонился и, не попрощавшись ни с кем, вышел.
Людвик ходил по длинному сумрачному коридору вокзала, ругая себя, а в голове его мелькали обрывки мыслей, и внимание перескакивало с предмета на предмет. Ожидание Ондржея и встреча с ним была для него не слишком приятной обязанностью.
«Заслуживает ли это благодарности?» — вспомнились ему слова Краммера.
Кого он, собственно, ждет? Тот Ондржей Махарт из Катаринаберга, конечно, давно уже не существует, как не существует Франтишек, как не существует Людвик Янеба. Пожалуй, только имена и остались. Он дожидается тут чужого человека, мир которого ему неведом, непонятен, он не может его даже представить себе. Встретятся два чужих человека, которые в лучшем случае будут одинаково удивляться, как чужды они друг другу. Еще утром мысль о встрече с Ондржеем волновала Людвика и возбуждала его любопытство. Но теперь ему стало ясно, что им не о чем говорить друг с другом. Они будут делать вид, что все по-старому: подумать только, это ты, Ондржей! Это ты, Людвик! Ты женат? Где работаешь? И больше ничего. Еще, может быть, — помнишь? Помню. Людвик даже не может представить себе лицо Ондржея. Временами перед ним вдруг предстает Ондржей таким, каким он был в Катаринаберге, — худой, с наголо обритой головой, с лихорадочно блестевшими глазами. Людвик мысленно видит, как Ондржей сидит на нарах, поджав ноги и обхватив их своими тощими руками. Но тот Ондржей, который придет, не будет тощим, голова его не будет обрита, на нем не будет полосатых лохмотьев и деревянных башмаков. Да узнает ли он Ондржея? Ондржей писал, что приезжает на съезд заводских советов.
«Нельзя допускать этого съезда, — говорил утром Чермак. — Восемь тысяч делегатов! Ты знаешь, сколько денег это стоит? А государственным служащим коммунисты не хотят прибавить зарплаты. Сброд все они. Хотят согнать
Вероятно, Ондржей тоже едет в Прагу топать ногами и запугивать. Мы будем притворяться, что все по-старому, что ничего не случилось и ничего не происходит. Но что-то происходит, незримо, незаметно, а каждого словно поджаривают на сковородке. Он сам поссорился с Геврле, Краммер хочет уехать, Прухова выгнала служанку, девять министров подали в отставку, Ольга мерзнет в нетопленной комнате.
