Но Альфреду еще хочется жить, он еще борется за жизнь, еще не думает сдаваться, еще отдаляет тот день, которого он не избежит, как не избежала его и Марта. Он еще не хочет жить в мире, не хочет покоя, не хочет воспоминаний. Он хочет продолжать обманывать жизнь и самого себя! Но это ему не удастся. Однажды и для него останется только одна щелочка, только один выход — смерть.
А смерть — это та же жизнь.
Что ей еще остается делать? Что еще может она сделать такого, чтобы в этом был хоть какой-то смысл? Можно спуститься в подвал за углем и затопить, можно выкупаться, можно одеться, намазать лицо кремом, напудриться, накраситься. Можно позвонить зубному врачу Яворскому и зайти к нему. Он удалит ей зуб, который она и сама может вывернуть языком. Мостик придется снять, сударыня, здесь поможет только протез. И ничего не скроют пудра, крем и румяна. А потом что? Что еще может она сделать? Продавать и жить продажей вещей, класть заплату на заплату, всегда сидеть одной и ждать, не забежит ли Ольга, не заглянет ли из вежливости Альфред. Она может еще начать попрошайничать. Сначала выпрашивать крупные подачки, потом мелкие, потом подбирать объедки и наконец ходить по кабакам в стоптанных башмаках и думать про себя или говорить вслух: «И я здесь сидела, и я была красива, молода и богата».
Ее считали глупой, думали, что она не разбирается в мужских делах, в политике, в торговле. Может быть, она и вправду была глупа, но она разбиралась в этих делах по-своему. Она понимала прежде всего, что не желает понимать эти дела. Они наводили на нее тоску. Но она всегда безошибочно распознавала, что ей полезно, а что опасно для нее.
Когда началась война и пришли немцы, она знала, что это можно пережить, что ей и при них останется достаточно места, чтобы устроить свою жизнь; и когда после революции Альфред очутился на самом дне пропасти и ему казалось, что наступил конец, полный конец, она все же ощущала где-то в тайниках души, что еще можно, хотя бы ненадолго,
Пить и напиться. На столе — полбутылки коньяку. Есть она не может. Стоит только попробовать откусить кусочек, и зуб выпадет. Остается только пить!.. Умертвить себя, окаменеть, ничего больше не желать. Она сама себя добьет из милости. Остается только одна щель, и за той щелью подстерегает смерть. Но в эту щель ее все равно загонят — рано или поздно. Так лучше уж пусть будет раньше. Она сама, добровольно, слышите, добровольно, засунет туда голову. Уйдет из жизни так, как жила. Не позволит загнать себя. Все равно тело, которое лежит тут, это уже не ее тело. Оно отяжелело, постарело, мешает ей. Речь идет только о том, чтобы со вкусом украсить его и чтобы оно не мешало.
Она не спит и не бодрствует. Комната темная, пустая и холодная, и она в ней заперта, как в склепе. Но и за стенами склепа все пусто, дико, холодно. Ей кажется, что она лежит в космическом пространстве, пронизываемом холодными ветрами, в ледяной, беззвездной тьме. Время исчезло. Нет ни вчерашнего дня, ни завтрашнего.
Какое облегчение, что не будет завтра! Видимо, она на минутку заснула или только собрала все силы, чтобы встать. В квартире совсем темно и тихо. Наверное, уже ночь. Неважно, который час. Надо осуществить то, что она задумала.
Она зажигает маленькую лампочку, встает и идет к телефону. Механически, по памяти набирает номер, который набирала почти половину своей жизни.
Она слышит голос Альфреда. Голос из другого мира. Нет, нет, из того мира, где она еще недавно жила.
— Прощай, — говорит она ему, — прощай, Альфред…
И это имя показалось ей вдруг совершенно чужим, как будто она говорит с незнакомым человеком. Какое ей, собственно, дело до человека на другом конце провода? Он невероятно далеко, за горами, за морями, за могилами, там, на том свете, где Марта уже не хочет жить.
— Я все тебе простила, и ты мне прости!
Она машинально повторяет фразы, которые приготовила во время долгих одиноких размышлений, повторяет словно по чьему-то приказу. Повторяет и ничего при этом не чувствует. Он что-то объясняет. Он узнал голос Марты. Он беспокоится, не больна ли она. Нет ли у нее жара?
Нет, у нее нет жара. Она чувствует себя хорошо.
Он извиняется. За что-то извиняется. У него собрание, у него было собрание, у него будет собрание. Все в полном порядке, нет никаких причин для беспокойства.
Да, все в полном порядке.
Она положила трубку, но не на рычаг. Из трубки доносятся какие-то хриплые звуки, он еще что-то говорит, что-то объясняет, пытается ее утешить. Наверное, он зовет ее, наверное, его испугало ее молчание. Но она не может говорить: этот человек ей безразличен, ей безразличны его слова, все ей безразлично.
