Последнее обстоятельство, которое вывело Марту Прухову из равновесия, нормальным и здоровым людям может показаться мелким и даже комическим. Но так уж случается, что незначительное происшествие, смешное на первый взгляд, неожиданно замкнет круг — и человек пойман. Он мечется, как зверь, за которым захлопнулась клетка, спасения нет, он отчаянно бросается от стенки к стенке, от мысли к мысли, от представления к представлению, он в плену у самого себя. Тогда смерть кажется единственным выходом.
Вчера, когда она сидела у Ольги и пила коньяк, она еще воспринимала все с юмором, правда, с юмором висельника. Но в течение дня незначительные происшествия приобрели вдруг роковой смысл, и они все больше и больше убеждали Марту в том, что она всеми покинута, исключена из человеческого общества и что наступил момент, которого она с ужасом ждала всю жизнь, зная, что он должен наступить.
Когда в среду скорый поезд остановился в Тржебове, Альфред принес ей в купе горячие сосиски и булочку. Никогда никакие яства не возбуждали в ней такого аппетита, как эти вываренные сосиски с горчицей из вокзального ресторана. Но как только она откусила кусочек булки, она почувствовала, что шатается мостик, поддерживающий три передних фальшивых зуба, и что всякая попытка жевать может привести к катастрофе. Один из зубов, на котором держался мост, безнадежно расшатался и грозил при малейшем прикосновении сломаться или выпасть. К удивлению Альфреда, она больше не дотронулась до сосисок. Проклятые зубы! Они отравляли ей жизнь. Пломбы, мостики, коронки — ее челюсть вся в заплатах, как старая калоша. Для Марты это катастрофа. Делать протез — это значит запереться в квартире, выходить только к зубному врачу с платком у рта и шепелявить.
Надо же, чтобы это случилось как раз теперь.
Когда на другой день она проснулась в ледяной комнате, когда она вспомнила, что выгнала Элен и теперь некому затопить печь и сделать уборку, что она должна позвонить зубному врачу Яворскому, а потому Альфреду, чтобы тот послал ей какие-нибудь деньги, когда она вдруг ощутила, что вокруг нее все рушится, она почувствовала страшную усталость и вместе с усталостью — равнодушие ко всему, в том числе к своей собственной судьбе. Ну и пусть выпадут зубы, ей все равно.
Что она еще хочет сохранить в своей жизни? Для чего или для кого она хочет что-то сохранять? Она никому не нужна, и ей никто не нужен. Ей все противны. Особенно те, кто еще хочет жить, кто еще живет, кто еще чего-то ждет от жизни. Альфред! Ольга, которая явно не поняла, как велико ее, Мартино, горе, как она одинока и всеми покинута. Ольга думает только о себе, считает естественным, что мать позаботится о ее жизни, что она все устроит, поговорит с Кратохвиловой, что она будет до бесконечности платить за все и давать деньги. Ну что ж! Это ее собственная вина. Она сама воспитала так дочь. Когда сегодня утром к ней в комнату зашла Ольга, Марта почувствовала неприязнь к ней.
Собственная дочь стала неприятна Марте только потому, что Ольге хочется жить, потому, что она еще может думать о весеннем костюме, о парикмахере и о том, что она будет делать завтра. Она думает, что у нее впереди вся жизнь, думает о будущем. Надо предостеречь ее! Надо бы сказать ей: посмотри, и я была молода, красива, богата…
Она вдруг поняла, что тот день, которого она всю жизнь боялась, наступил. Наступил. А это конец. Двадцать пять лет в ней живет этот страх. Двадцать пять лет в ее воображении снова и снова воскресает лицо старой беззубой нищенки. Оно возникало из тьмы именно тогда, когда Марта чувствовала себя особенно молодой и счастливой. Оно неожиданно представало перед ней, и вдруг ни с того ни с сего в ее ушах начинал звучать голос нищенки. Целых двадцать пять лет этот образ жил в подсознании Марты. Впился в ее память, как клещ. Иногда Марте удавалось прогнать это видение, заглушить зловещий голос, но сейчас оно снова перед нею, его нельзя прогнать, и самое странное, что Марте и не хочется прогонять его, она готова принять его, сдаться, отступить перед ним и с удивлением осознает, что все это не так страшно, как ей казалось.
Они довольно часто бывали тогда, двадцать пять лет назад, в маленьком ресторанчике на Перштыне вместе со своими — ей хотелось сказать — друзьями. Но ни она, ни Альфред никогда не имели друзей. Это были только знакомые.
