Она наденет черное платье, то, вечернее, которое она заказала себе осенью. Она еще ни разу не надевала его. Остался неоплаченный счет за Ольгин зимний костюм, надо было бы привести все в порядок. Кажется, обычно в таких случаях все приводят в порядок. Но Марта уже не может и не хочет делать этого. Она уже не успеет, пусть этим займутся другие, те, кто останется, для кого все это еще имеет значение. Пусть это сделает ее адвокат. У нее ведь есть адвокат. Всю жизнь у нее был адвокат. Некий доктор Фишар.
На шею она наденет жемчуг. Пожалуй, его жалко… жалко! Даже Марты не жалко, ничего не жалко. «Этот жемчуг остался от матери, — когда-нибудь скажет Ольга, — он был на ней в день ее смерти…»
Чего только не скажут!
Мертвые бледны, пугающе бледны, она подкрасит губы и щеки, пригладит волосы щеткой и все…
Что еще надо сделать? Она как лунатик бредет в ванную…
Сейчас она закроет глаза и будет думать о чем-нибудь приятном. Перед ее взором зеленая трава швиговского сада, она бежит босая, кто-то зовет ее, но она убегает, вот она перескочила через ручеек, она уже в лесу, звенят бокалы, она поднимает один из них, она молода, красива, рот полон белых зубов, она видит себя…
Ондржей убрал свои вещи в шкаф, умылся в ванной и надел чистую сорочку. Людвик торопится. Он хочет идти куда-то ужинать, говорит, что у него с кем-то свидание. Он даже не снял пальто, нетерпеливо топчется на месте и курит сигарету за сигаретой. Ондржею никуда не хочется уходить из приятного тепла уютной комнаты. Из чемодана он достал маленькую бутылочку сливовицы, которую ему дала как-то Тонка и он прихватил ее с собой в дорогу.
— Выпьем по случаю встречи, — сказал он.
Они выпили и вышли на морозную улицу. Прага была в возбуждении, но Ондржей, не знавший города, сразу не заметил этого. Людвик ощущал его даже на улицах, относительно спокойных и тихих. На Пршикопах им даже пришлось выйти из трамвая задолго до остановки, потому что толпа людей, неожиданно вынырнувших из темноты, запрудила трамвайные пути. В тусклом свете фонарей все казалось особенно таинственным и грозным. Толпа волновалась и гудела, голоса скандировали какие-то лозунги. Сквозь шум темной людской реки прорывался зычный голос громкоговорителя.
Ондржей с Людвиком молча пробирались по Гибернской улице. Толпа стала реже, но улица перед Народном домом была снова забита людьми. От вокзала докатывались волнами выкрики: «Долой министров-предателей!» Эти улицы, полные гула и скрытого напряжения, наэлектризовали Ондржея. Он остановился на краю тротуара, и ему так захотелось влиться в шумный волнующийся поток. Он чувствовал себя в своей стихии. Ему надо было избавиться от того горького осадка, который остался в его душе после встречи с мертвым Густавом. Но он почувствовал, как Людвик берет его под руку. И рука Людвика вдруг стала тяжелой. Конечно, он мешает Людвику.
— Пойдем, — устало и нетерпеливо сказал Людвик.
— Куда?
— Посидеть в тепле.
Ондржей усмехнулся. Ему не хочется в тепло, меньше всего ему хочется в эту минуту быть в тепле и тишине. Наоборот, его влечет к себе вихрь, буря. Но рука Людвика сжимает еще крепче его локоть и заставляет его следовать за ним.
И вдруг он оказался в ярко освещенном помещении. Духота, табачный дым, неясный гул голосов. Около стойки толпятся шумящие, спорящие люди, которых загнал сюда с улицы холод. В дальних залах почти пусто. Только за двумя или тремя столиками сидели посетители.
Людвик устроился так, чтобы видеть гардероб и вход. На столе, покрытом пестрой скатертью, стояла ваза с искусственными цветами. Оба вдруг поняли, что теперь-то и настала минута настоящей встречи. Два с половиной года они не виделись.
Что за люди встретились за этим столиком?
— Зачем мы здесь? — сказал Ондржей немного удивленно, разглядывая просторное помещение. — Наше место там, на улице…
— Не знаю, там ли мое место, — ответил Людвик неуверенно.
Ондржей внимательно посмотрел на него и через минуту спросил:
— А где же твое место?
— Не знаю, — пожал плечами Людвик. — Может быть, я и хочу к тем, кто на улице. Но там холодно и неуютно. Пусть решают за меня, а я подчинюсь…
«Зачем я это говорю? — спрашивал Людвик самого себя. — Ведь это краммеровщина. Да и так ли это на самом деле?» Он почувствовал на себе взгляд Ондржея. Он хорошо знал этот пронизывающий взгляд его темных глаз. Еще с Катаринаберга. Людвик пристыженно замолчал. К счастью, подошел официант и поставил перед каждым тарелку со шницелем. Ондржей вспомнил, что у него в чемодане есть два шницеля и что надо бы их положить за окно, чтобы они не испортились. Людвик осторожно откусывал, боясь, что у него разболится зуб. Болеутоляющие порошки он, как обычно, забыл в пальто и напрасно рылся во всех карманах.
— Все зависит от того, как решат теперь социал-демократы, — сказал Людвик, потому что его вдруг испугала тишина и, главное, молчание Ондржея.
«Может быть, от этого как раз ничего не зависит», — подумал Ондржей. У них в Кржижанове председатель социал-демократической организации — учитель Ганоусек. От него ничего не зависит.
