Железный потолок полностью

— Возьмете также все свои деньги, — не дал ему договорить Шмидтке. — Они вам понадобятся. Пока все.

Он встал и, не подав Фишару руки, а только притронувшись двумя пальцами к шляпе, ушел.

Фишар продолжал сидеть. Он был ошарашен. Ноги у него одеревенели. Он допил коньяк и, чтобы разогнать оцепенение, попробовал было пройтись по комнате. Он даже не способен был сейчас повторить приказы Шмидтке. У него звучали в ушах только две фразы: «Нывлт арестован. Вам необходимо немедленно убраться». Из состояния летаргии его вывел телефонный звонок. Это был Геврле. Ему необходимо срочно переговорить с Фишаром. Он был взволнован, голос у него срывался, он кричал в телефон. Фишар с трудом понимал его.

— Не кричите так, — сказал он Геврле.

Потом сообразил, что Геврле хочет встретиться с ним. Исключено, Фишар уезжает. Свидание придется отложить до завтра.

— Но завтра, возможно, будет уже поздно, — стонал Геврле.

— К сожалению, ничего не могу поделать.

— Друг мой, — услышал Фишар стон отчаяния и положил трубку. Иначе Геврле еще бы продолжал болтать. Тем не менее этот разговор заставил Фишара взять себя в руки.

Он должен как можно скорее уйти отсюда. Возможно, навсегда. Это чудовищно. Жестоко. Невероятно. Он даже не смеет вникать ни во что, иначе он поддастся чувству малодушия, впадет в панику. Ему остается действовать не рассуждая, как автомат, и выполнять приказы. Ничего больше.

Он вышел в приемную. Его секретарша испуганно сунула в ящик стола свой завтрак и, быстро проглотив что-то, подняла на Фишара глупые наивные глаза.

— Пришла какая-нибудь почта?

Она подала ему большой конверт с черной каемкой. Извещение о смерти. С неохотой он вскрыл его. Доктор Кнапп. С глубоким прискорбием… ушел от нас навсегда. Что мне до этого. Навсегда. Он, Фишар, возможно, тоже уходит навсегда. Положил конверт на стол.

— Завтра, вероятно, я не приду, — сказал он. — А если приду, то поздно, к вечеру. Вы меня не ждите.

— Хорошо, господин доктор, — кивнула секретарша.

Потом он растерянно расхаживал по своей квартире. В последнее время, если он проводил тут вечера в одиночестве — меланхоличный, подавленный, полный жалости к самому себе, — он размышлял о том, что́ возьмет с собой, если дело дойдет до бегства. Думал он взять и свою библию. Теперь он видел, что все это было чистейшее теоретизирование. Практика оказалась совершенно иной. Конечно, драгоценности, золото, все, что он еще не успел отдать Нывлту. Две тысячи долларов у него оставалось. Костюмы, сорочки, белье. Как быть с зимним пальто? Шмидтке сказал: только один чемодан; что же делать с такими нескладными вещами, как обувь? Черт возьми, он же отправляется не на загородную прогулку. Там — он назвал это там, потому что не имел представления, куда его забросит судьба, — там он должен будет жить. Никакого временного состояния. Он должен быть одетым, что-то надо предпринять, чтобы подготовиться для нормального существования. Нывлт, когда он с ним в последний раз разговаривал, сказал:

«Я считаю, что эмиграция продлится лет пять. Конечно, исходя из предположения, что Соединенные Штаты сохранят превосходство в военной мощи. Тогда бы все могло закончиться и без войны. А если война будет, то все равно, где сложить свои кости». Он процитировал ему чью-то сентенцию, приписываемую Эйнштейну: «Если дело дойдет до третьей мировой войны, то в четвертой будут сражаться дубинками».

Не думать, не рассуждать. Сохранять хладнокровие. Сделать все, чтобы как можно скорее выбраться отсюда. У него осталось слишком мало времени, если он хочет собрать все свои деньги. Они у него в разных сберегательных кассах. Эта операция займет у него не менее двух часов.

К одиннадцати он кое-как управился. Хотя знал, что многого не сделал, он смирился с этим и самоотверженно потащился с тяжелым чемоданом во двор к гаражу. Окно у Гораковой было закрыто и затянуто белой занавеской. Это значило, что ее нет дома. Он хотел с нею поговорить, но не вышло. О чем, собственно, он хотел с ней говорить? Ага, о водосточных трубах. Черт побери эти трубы.

У Ольги он застал страшный беспорядок. Передал ей ключи и документы на автомашину.

— Будь счастлива, Ольга, если мы не увидимся, — попрощался он с нею.

— Увидимся, — сказала она уверенно и рассмеялась.

Ее смех открыл ему глаза, он значил, что она знает о планах Шмидтке гораздо больше, нежели он.

— Ты так думаешь? — спросил он.

— Не сомневайся и доверься Голубку, — сказала она, кладя ему на плечо руку.

— Кому? — воскликнул он удивленно.

— Смиту.

Ему стало смешно. Не сдержался и заметил:

— Хорош голубок!

В гостиной у окна стоял на полу большой, но пока еще пустой чемодан. Он испугался. Господи, уж не собирается ли она ехать с ним! Это немыслимо. Шмидтке ведь не может требовать от него, чтобы он там заботился еще и об Ольге. У него своих забот хватит. И вместе с тем Ольгино спокойствие и ее безграничное доверие к Шмидтке его успокаивали.

Он попрощался с нею еще раз. В неожиданном порыве сентиментальности он ее даже поцеловал в лоб. Она засмеялась и сказала: