— Разумеется. Простые, обычные дела вам не по вкусу. Все должно быть сложнее. Вульгарные шпионы не существуют, да? — Он засмеялся, выпил вино и махнул рукой. — Нет, в жизни все намного проще и банальнее, чем это бывает в самых скверных романах. Смит именно никакой не Смит.
— А кто же он? — настаивал Людвик.
— Обычный агент гестапо или чего-то еще более мерзкого. Вел здесь совершенно откровенную охоту на людей, шарил у них в ящиках, рылся в тюфяках и выбивал зубы — вот вам и плохой детектив.
— Как вы об этом узнали? — испуганно воскликнул Людвик.
— А какое это имеет значение? Знаю, и все. Либо болтаю вздор — как вам угодно. Обнаруживаю с неудовольствием, что я лучше, чем сам о себе думал. Я способен даже на внутреннее возмущение — непростительная глупость в моем положении. Оправдывает меня, возможно, только то, что я позволяю себе делать это в последний раз. Забудьте все, и выпьем!
— Что он задумал делать с Ольгой? — вырвалось у Людвика.
— То же, что и со мной, — ответил уже без всякого раздражения Краммер. — Продаст нас в бордель. Ее во всамделишный, меня — в какой-нибудь политический. А возможно, женится на ней — и это еще хуже. Ну, хватит! Не будем думать об этом!..
Это состояние ему было знакомо. Однажды он уже пережил такое. Déjà vu — уже виденное, как говорят французы. Три года назад. Тогда еще была жива Марта, он мог к ней прийти и разделить с нею свой страх. С тех пор он только тем и занимается, что латает свою жизнь, накладывает заплату за заплатой. Маленькая заплата надежды на черную дыру безнадежности. Но пока все сходило. Временами он жил даже интенсивней, чем когда-либо до этого. Люция! Где она? Все это так далеко, словно никогда и не было.
И нынешнее утро ему казалось тоже бесконечно далеким. Около половины девятого к нему в контору пришел Шмидтке. Фишар даже не успел еще сесть за рабочий стол, за минуту до этого он смотрел из окна на улицу и ощутил наконец что-то похожее на радость. Он не мог бы сказать, откуда она, эта радость. Уже давно у него не было повода радоваться. А может быть, он просто чувствовал себя хорошо, потому что наступила весна, что в окнах противоположного дома отражалось солнце.
У парадного остановилась американская машина, и из нее вышел Шмидтке. Через минуту он уже сидел у Фишара, он торопился, даже не снял пальто.
— Вчера арестовали Нывлта, доктор, — сказал он ему. — Судя по тому, что я знаю, разоблачена новая афера. Нывлт вел крупную игру. Из него выжмут все, что надо. Следом за ним заберут остальных, всех, кто был с ним связан. Говорите правду: что вы имели с ним общего?
Как будто ничего. Нет, решительно ничего общего с крупной игрой Нывлта у него не было. Он даже и не знал ничего о крупной игре.
— Речь идет о переводе за границу через посредство кого-то из сотрудников британского посольства весьма крупного капитала. Надеюсь, вы не работали на конкурента?
Фишар признался Шмидтке, что неделю назад он отдал Нывлту кое-какое золото, драгоценности и двенадцать тысяч долларов, чтобы тот переправил их за границу.
— Вы глупее, чем можно было предположить, — воскликнул в бешенстве Шмидтке. — Но это уже произошло. Поймите, что мне вовсе ни к чему, чтоб вас теперь арестовали. Вас прижмут, и вы, насколько я вас знаю, выложите все. И меньше всего я хотел бы, чтобы вытащили на свет божий стародавние дела. Я полагал, что вы еще какое-то время продержитесь здесь, но в связи с этой историей вам придется немедленно убраться…
— Немедленно? — вскочил Фишар. — Как это «немедленно»?
Он знал, что такой момент когда-нибудь наступит. Но не хотел об этом думать. Это было невообразимо. Непостижимо. И вдруг оно нагрянуло. Немедленно! Вдруг все стало несложно, просто, потому что так сказал Шмидтке. Для него даже самые головоломные вещи несложны, просты.
— Сядьте, Фишар, — приказал он. — Делайте все точно так, как я вам скажу. Ни на шаг не отступая. Никаких безрассудств, речь идет о всех нас.
Он сел. Он-то уж знал Шмидтке настолько, чтобы сразу же разобраться, когда можно позволить себе протестовать или обижаться.
— Приведите в порядок свою машину! — сказал Шмидтке.
— Она в полном порядке.
— Запаситесь бензином.
Он кивнул.
— Положите в нее вещи, которые хотите увезти. Но только один чемодан! Не вздумайте увозить свой музей.
— А дальше? — прошептал Фишар. Голос у него сорвался. Чувствовал, что уже не в силах скрыть свое волнение и страх. Его трясло как в лихорадке, он почувствовал колики в животе.
— Выпейте коньяку, — сказал Шмидтке.
Фишар послушно встал, налил коньяк себе и ему.
— А что же дальше? Куда я поеду?
Шмидтке рассмеялся и выпил.
— Только на набережную. К Ольге Пруховой. Оставите машину возле ее дома. Ключи и документы от машины тоже передадите ей.
— А какое отношение имеет к этому Ольга? — прервал его Фишар. — Не втягивайте ее в такие дела, Смит!
— Пусть это вас не занимает, — сказал Смит холодно. Оттуда домой уже не ходите. Убейте как-нибудь день. Пойдите в кино либо в бар. А когда стемнеет, придете ко мне на квартиру. Не позже восьми.
— А если?.. — сдавленным голосом хотел было что-то спросить Фишар.
