А потом их вели по лестнице, и им встретилась маленькая девочка с мячом, она подпрыгивала и пела тонким голоском. Их втиснули в машину, которая стояла у противоположного дома. В машине Йозифек прикрыл руками лицо и что-то сказал. Людвик не понял. Но получил удар под ребро, и им обоим надели наручники. Потом уж никто из них не отваживался заговорить. Людвик часто представлял себе свой арест. Боялся его. Страшно боялся. Но когда это произошло, больше всего его удивило то, что все произошло так просто и что он не испытывает страха. Всегда с ужасом ждал этого страха. Можно сказать, страшился страха. Думал даже, что чувство это придет поздней, когда он осознает значение происшедшего.
Но страх не пришел к нему и во время допросов. Он был в состоянии тупой покорности и не проявлял ни к чему никакого интереса. Вел себя не трусливо и не геройски. Просто никак. Его старались убедить в том, что он действовал заодно с Йосефовым, — это имя звучало для Людвика просто чужим: все годы своего знакомства с ним Людвик всегда звал его Йозифеком, а не Йосефовым. В этом он нашел какое-то облегчение, так как Йосефов был кто-то другой, кто-то чужой и он действительно мог свыкнуться с тем, что ничего о нем не знает и с ним незнаком. Твердили ему, что он, мол, работал вместе с ним в нелегальной организации. Людвик прикидывался дурачком, с серьезным видом уверял, что понятия не имеет ни о какой нелегальной организации. Но, в сущности, он говорил правду. Он ведь действительно ничего не знал и, главное, не знал того, что они хотели бы от него услышать. Просто ничего не мог сказать, даже когда его избивали. Возможно, он бы и рассказал, если бы ему хоть что-нибудь было известно. Кто знает?
Йосефова расстреляли очень скоро после ареста, как Людвику по возвращении сказал Ванек. Ну, ладно, так как же заполнять? Почему, в самом деле, он был арестован? Вот именно: почему? Не умеет он отвечать на анкетные вопросы. Возможно, для этого у него не хватает смелости и терпения. Постоянно его кто-то спрашивает: почему это, почему то? Правда иногда бывает сложна. Почему, например, он не подал заявления в партию? Может, из-за лени, может, из-за врожденного отвращения ко всякого рода анкетам, бланкам и рубрикам, а может, потому что ему в это время было приятнее всего жить без каких-либо обязанностей.
«Почему же вас все-таки арестовали? — допытывался Геврле, когда Людвик поступал на должность редактора в «Глас лиду». Людвик уже, вероятно, устал описывать перипетии своего ареста. Он уже и сам не знал, как все действительно с ним произошло и где он слишком сгустил краски. Возможно, он немного трусил, как бы не упасть в глазах Геврле, если он скажет, что не знает, почему. Ответил тогда: «По политическим мотивам. Я работал вместе…»
«С кем?»
«С группой Йосефова. Он был расстрелян».
«Это была коммунистическая группа?»
Он не знал точно, но Ванек как-то упомянул об этом, и он кивнул.
И тотчас же последовали вопросы:
«Вы состоите в коммунистической партии?» — Он замотал головой. А потом Геврле спросил: «Почему?»
Людвик промолчал — просто не знал, как ответить. Сделал вид, что задумался, но, в сущности, думал тогда бог ведает о чем. К счастью — теперь это уже ему известно, — Геврле не может выдержать долгого молчания.
«Я вовсе не хотел лезть вам в душу, — заметил Геврле. — Я просто хотел вам сказать, что не имею ничего против, если вы захотите это сделать. Я не ставлю вам никаких условий. И даже с удовольствием посоветую вам вступить в эту партию. В конце концов, я же все-таки марксист, хотя и с оговорками. В марксизме есть своя правда и сила, друг мой, тут ничего не поделаешь. И если потребуется, выбросим вон все оговорки».
Ни черта он не выбросил. Этот разговор происходил летом сорок пятого, до февраля сорок восьмого оговорок скорее прибавилось, чем убавилось. Что ж, ведь это Геврле! У него по крайней мере оговорки. А у Людвика?
