Ванек рассмеялся, вернее, раздался взрыв пренебрежительного хохота, потом он стукнул рукой по столу, словно хотел дать понять, что потерял всякую надежду помочь Людвику и вообще о чем-либо договориться с ним. Он встал.
— Пойду и я, — сказал Людвик и тоже поднялся. — Только не следует из-за этого устраивать истерических сцен.
Они взяли в гардеробе пальто и вышли на улицу. Часть пути шли вместе. Ванек упорно молчал.
Ну вот еще одна их встреча. И получилось точно так, как и во все предыдущие. У Ванека просто навязчивая идея — будто он должен спасти Людвика. От чего и зачем? Время от времени он откуда-то выплывает, сегодня вот пригласил Людвика пообедать. Разглагольствовал перед ним целых два часа: наступил, мол, момент, когда ты должен наконец решить; существуют только два лагеря, и между ними нет ничего, — подумай, кому ты служишь, вступай в партию, там твое место; посмотри, что с тобой сотворили, опомнись, теперь все поставлено на карту, чего, собственно, ты хочешь?
Чего, собственно, он хочет! Возможно, он ответил Ванеку не точно. Людвик знал точнее, чего он не хочет. Выводы Ванека построены главным образом на логике. Людвик порой не умеет ответить и все же чувствует, что Ванеку недостает сердечности, чуткости и еще черт его знает чего; он боится его холодных умствований и расчетливости. Ох уж этот его примитивный метод исключений: если не с нами — значит, враг, изменник; третьего не дано. Разум, разъяснение, определение. Однако разум, разъяснение, определение — это еще не все. Ведь для человека, когда он принимает решение, столь же важно и чувство; зачастую подсознательное ощущение скорее подскажет тебе, где ты допускаешь ошибку, где существует малейшая брешь, которую люди, лишенные чувств, не заметят. Воодушевись, речь идет о большом деле!
Нет, Людвик не сумеет воодушевиться, он погас. И сам понимает это! Он ценит терпеливость Ванека. Два года, даже больше чем два, он с ним пререкается, спорит. Людвик обычно радовался встречам с Ванеком, но почти всегда они расставались как совершенно чужие люди. Так происходит, вероятно, потому, что в воображении Людвика жил постоянно совсем другой Ванек. Тот, прежний, предвоенный и военный Ванек, немного легкомысленный, можно сказать, богемный художник, автор скорбных, мрачных картин с пассивными, забитыми и слегка деформированными людьми. Он смотрел тогда на окружающий мир как бы сквозь завесу. Но сегодня он говорил, что ему все ясно. Перспективы, светлое будущее! Картина Ванека «Зал ожидания» до сих пор висит в комнате Ольги, а когда они, правда недолго, жили вместе с Ванеком, он не раз приглядывался к старому наброску его «Беженцев». Толпа человеческих теней, убогих и измученных, бредет по еще более убогому краю; ужасающая правда жизни была воплощена в этих мрачных полотнах, и она говорила, была такой же громогласной, как и сам Ванек. Людвик имел возможность за два года до этого наблюдать, как трудно рождалась его «Баррикада». Это полотно так и осталось незавершенным, борьба не была доведена до конца. Теперь Ванек официальное лицо. Он служит в отделе культуры Центрального Совета профессиональных союзов. Однажды он признался Людвику, что сам не знает, для чего это учреждение существует. Ума не приложит, как ему быть с незаконченным полотном «Баррикады». Людвик должен был бы ему это сейчас напомнить, должен был бы немного поколебать его уверенность. Сейчас он видит нахмуренное лицо Ванека в профиль. Тот идет быстро, Людвик едва поспевает за ним. Вдруг Ванек остановился, повернулся к Людвику и протянул ему свою большую руку.
— Все время твержу тебе: необходимо что-то изменить в твоей жизни, ты что-то проглядел… — сказал он как-то печально.
Теперь уже рассмеялся Людвик.
— Ты думаешь, Ванек, что тебе все ясно. О нет, далеко не все! И в тебе сидит проклятая неясность…
— Речь идет не о том, что мне ясно или неясно!
— А о чем тогда?
Ванек махнул рукой.
— Если мы до сих пор не могли договориться, то сейчас уж и подавно не договоримся. И все-таки… — добавил он неуверенно, но не договорил. Пожал еще раз Людвику руку, повернулся и пошел.
И Людвик почувствовал, что он расстается с человеком, совершенно ему чужим.
— И все-таки… — повторил он последние слова Ванека, когда остался один.
И все-таки… И все-таки тогда, когда он вернулся из Катаринаберга и поселился у Ванека в его ателье, в нем не было противоречий. Ему все было ясно. Одна лишь радость да страстное нетерпение начать жить снова наполняли его, только бы эти светлые дни, полные солнца, проходили в безмятежном спокойствии, без обязанностей и повинностей.
Сколько солнца! Оно проникало сквозь давно не мытые окна ателье.
Вскоре после того, как Людвик поселился здесь, Ванек, придя однажды откуда-то, сдвинул на угол стола бутылку со скипидаром, грязные тряпки, выжатые тюбики из-под красок, альбом для эскизов и торжественно положил на освободившееся место какие-то листки.
— Вот. Заполни это, у тебя было достаточно времени на размышления, — сказал он.
