Мария опустилась на траву и, закинув голову, загляделась в знойное голубое небо. И тогда он увидел ее. Свою Марию. Встал над нею, смотрел на ее длинные ресницы, на ее белый лоб и виски, на волосы, ниспадающие на ее стройную шею, которые, казалось, излучали свет, — это была она, его Мария. Это она, та самая, которая была с ним, к которой он еще не прикасался, которая его понимала, которая вместе с ним все перенесла и пережила. То, что он сделал, казалось ему в ту минуту совершенно естественным, он нисколько не сомневался в том, что для нее это не будет неожиданностью, что она не изумится, что ответит улыбкой, ласковым пожатием, как делала это в те глухие ночи.
Он опустился на колени, обнял ее и поцеловал белую тонкую шею.
Волна блаженства и нежности залила его, подступила к горлу, все вокруг благоухало, все звенело ликующей песней. И секунды эти казались ему бесконечными.
Мария испуганно вскочила, резко оттолкнула его от себя. Она остановилась в нескольких шагах от него, а он стоял на коленях в траве, неловкий, потрясенный, униженный. Стыд, страшный стыд! Она смотрела на него широко открытыми глазами, полными удивления, страха и гнева.
«Что ты делаешь»? — прошептала она.
«Мария!» — больше он ничего не мог сказать, должно быть, еще верил в те минуты, что она поймет его, что ответит так же, как отвечала ему в мечтах, в его воображении.
«Не смей этого никогда и в мыслях иметь!» — произнесла она холодно и враждебно. Подняла с земли свой жакет, повернулась и бросилась бежать.
«Мария, подожди!» — взмолился он.
Она, не оглядываясь, панически бежала к лесу, обратно на шоссе. Он бежал за нею, звал ее. Но она так и не оглянулась. Он вернулся на место своего унижения, сел на траву. Осталась в траве только заколка, выпавшая из ее волос.
«Не смей этого никогда и в мыслях иметь!» — слова эти долго звенели в его ушах, больно врезались в сердце, сдавливали грудь и, казалось, не давали дышать.
Ондржей бегом спустился в лощину; канавка, полная воды, пересекала лужок. Он умыл лицо…
«О-пом-нись, о-пом-нись!» — выстукивают на рельсах колеса вагона, мимо полузамерзшего окна временами пролетит искра — и снова густой мрак.
— На Боушкову вчера свалилась повозка. Возле Студенца.
— И что же!
— Помирает…
Спичка у лесоруба догорела, угол вагона снова потонул во мраке, снова тишина.
Ондржей закурил.
«Ребенка жду», — сказала Тонка. Тонка! Ондржей считал, что в руках у него просто какой-то черепок. А оказалось, что это целая жизнь. Боже, что он с нею сделал! Все в нем застыло, окаменело, он перестал чувствовать, убил в себе все живое и плелся по кругу, как привязанный к приводу конь. Порвать бы постромки! Когда молодым парнишкой он оставался без работы, не раз нанимался на время жатвы к деревенским хозяевам. К старому Фабере. Получал за это каравай хлеба, крынку молока и корзину старой картошки.
Таскал на горбе мешки из риги в амбар. Так и кружил целыми днями. Из риги в амбар, из амбара в ригу. Старик Фабера сидел на лавочке у дома, покуривал трубку и наблюдал. Молча подсчитывал мешки и не спускал с Ондржея глаз. Молчание его раздражало Ондржея больше, чем если бы он на него покрикивал, подгонял. Порой ему казалось, что он не выдержит, сбросит с плеча мешок, кинется на старика и начнет душить его. Правда, этого он так и не сделал. Старался успокоиться, глядел на коня, впряженного на току в привод. Так же, как он сам, как Ондржей, бегало это животное, опустив голову, по кругу, казалось бы, бессмысленно, бесцельно, покорно. Если бы оно взбунтовалось! Если бы порвало постромки! Ведь оно раз во сто сильнее Ондржея. Никто не сумел бы помешать коню убежать на луга, в поля. Порвать постромки!
Нет, не порвет он! К чему и зачем! Надо просто склонить голову. Человек ко всему привыкает. Говорит, что ждет ребенка. Это смешно, но это правда. А может, ребенок — Францека, ведь он на рождество был дома? Тонка даст Францеку развод и переедет к нему, Ондржею, старики перейдут в пристройку, а он с семьей поселится в их комнатах. Семья! Перестанешь мечтать и перестанешь тосковать. Дни станут похожи один на другой. На работе будешь рассматривать жалобы, подсчитывать проценты выполнения плана, то тут, то там произносить речи о производительности труда, выслушивать такие же речи, распределять спецодежду, дополнительные пайки, расписывать бригады.
Ко всему привыкнешь. Дома у тебя будет Тонка, преданная, покорная, не способная бунтовать. И будете вы как пара коней на приводе…
— Она, эта Боушкова, из Поржиче, старика Халамки, кузнеца, дочка, — отозвался из угла хриплый голос.
— Да-а!..
— Так что о детях есть кому позаботиться.
— Да, есть…
Угол снова притих и погрузился в темноту. Поезд постукивал по рельсам, мимо полузамерзшего окна пролетела стайка искр.
— Чего ты хочешь? Что, собственно, тебе надо, странный ты человек?! — вскричал Ванек.
Людвику стало неловко. Люди в зале оглянулись.
— Чего я хочу? — как можно тише повторил Людвик. — Чего хочу? Сохранить свою независимость.
