«Ну какая на текстильной фабрике работа? — говорила она. — Вот в деревне за ткацким станком поработай — это каторга. Ты бы посмотрела, что это такое!..»
Жизнь представлялась ей теперь легкой и беззаботной. Да и Марии с тех пор, как она подружилась с Терезкой, все стало казаться проще. Терезка внесла в ее жизнь порядок. Когда уехал отец, Мария решила, что не станет заниматься для себя стряпней. Довольствовалась ужином, утром вставала в последнюю минуту и часто шла на работу, не позавтракав. Терезка просыпалась всегда около пяти утра, готовила завтрак, накрывала на стол, обычно на кухне; если работала в вечернюю смену, то она накануне готовила обед. Она наводила порядок в квартире, заботилась о белье, мыла посуду и раз в неделю производила генеральную уборку. Все это она делала с легкостью, как нечто само собой разумеющееся, и почему-то Мария, которая с охотой готова была разделить с нею все заботы, приходила всегда именно в ту минуту, когда все уже было сделано. «Да брось ты! — говорила ей Терезка. — Я и так чувствую себя здесь нахлебницей!»
Надо надеть сегодня белую блузку, возможно, вечером зайдет Ондржей, если вернется вовремя.
«Я тебя, Мария, очень хорошо помню, — сказала ей как-то Терезка. — Тебе так все шло. Ты была
Ту блузку ей дала Ольга. Все, что она во время войны имела приличного, было с плеча Ольги Пруховой. До самого конца войны она не носила ничего своего.
В передней раздался звонок. Это не Терезка. У Терезки есть ключ. С ощущением непонятной тревоги Мария пошла отворять дверь.
На отдельном листке, приложенном к анкете, значилось:
Напиши о своей жизни! Да жил ли он до войны? Или дожидался, когда начнет жить?
Жизнь, говорят, проявляется в поступках. Но разве часто не важнее самого поступка бывает то, что стоит за ним? Тайные помыслы? Ведь до этого времени Людвик, собственно, ничего еще не совершил. Возможно, хотел совершить, но не сумел. С ним-то случалось многое, но по собственной воле он не сделал ничего. Ну да! Родился. Это же не по собственной воле. Растила его вместе с сестрой Карлой рано овдовевшая мать. То было спокойное, безоблачное время, дни проходили за днями, похожие один на другой, и оказалось, что все это совершенно не существенно для его жизни. Завтраки, заботливо приготовленный обед, полдник, ужин, потом в постели малиновый сок, покой, тишина, тоска. Убегал из дому к друзьям, читал и читал, писал даже стихи, тосковал по девице, которую звали Милена и которая жила этажом ниже. Она была намного старше Людвика. Однажды он увидел, как ее на темной лестнице целовал какой-то господин в шубе. Он не спал тогда всю ночь, плакал в подушку и жалел себя. На следующий день получил «неудовлетворительно» по-латыни. Было ему тогда шестнадцать лет. Хотел покончить с собой. Но не покончил. Пошел с Яромиром Питьгой, которого в школе все звали Папас, в кабачок «На борозде». Играли в бильярд, пили, курили, потом его стошнило в уборной. Под конец с каким-то пожилым господином они отправились к Павоуку.
Потом он сбежал от Папаса и шел по улицам один, размышляя над тем, что скажет дома. Боялся, что мать по его виду обо всем догадается.
Что ж, это тоже входит в описание жизни?
И вообще, разве это жизнь? Или, может, только суррогат ее? Игра в жизнь? Кафе, частные уроки, симуляция учебы, годы однообразные, без каких бы то ни было потрясений, без волнений. Жил, так сказать, не осознавая себя, потому что не было серьезных невзгод. Самосознание начало пробуждаться в нем, и он стал размышлять о собственной судьбе, о себе, только когда его арестовали, когда в первый раз он получил зуботычину, когда он узнал, что такое настоящий голод и настоящий страх за жизнь. Жизнь, вероятно, начинается там, где человек начинает бороться. За что угодно — достаточно, быть может, бороться только за свою жизнь, за жизнь как таковую. А как бывает, когда человек борется за идею? Но этого Людвику не довелось испытать.
Между тем какое-то время он боролся за одну лишь жизнь. Эта жизнь имела разные обличья. То это был кусок жвачки, завалявшаяся картофелина, то окурок сигареты. Настоящая жизнь бьет из глубины, откуда-то со дна. Отвечай-ка лучше на вопрос: был ли ты политически организован до тридцать восьмого года? После тридцать восьмого? Состоял ли в боевых организациях? Нет, не состоял, нет, нет, сто раз нет…
Вполне возможно, что после возвращения он вел себя не нормально, как пьяный; он был потрясен нежданно-негаданно обретенной свободой.
