Спала она или не спала? Скорее это был какой-то странный дурман. За окном уже догорал день. Небо над костелом святого Михаила побагровело, набережная внизу была безлюдна, только по льду кржижановского пруда скользили на коньках несколько мальчишек. Как только она встает — ее первые шаги устремлены к окну. Хотя она живет тут уже год, но до сих пор не может налюбоваться и комнатой, и видом из окна. Теперь даже представить себе невозможно, как это они с отцом могли столько времени жить в почерневшей грязной конуре у Пацлика. Без прихожей, в одной мрачной комнатушке с темным чуланчиком. И столько времени! До сих пор еще она как зачарованная расхаживает по своему новому жилищу, придумывает, что бы ей еще сюда купить. Впервые в жизни у нее есть ванная комната. Своя собственная ванная комната! Белая ванна, которую можно до краев наполнить теплой водой! Правда, в Швигове, когда господа уезжали, она иногда купалась в их облицованной белым кафелем ванной комнате с утопленной ванной. Но то было совсем другое дело, об этом никто не должен был знать. Даже отец. Теперь, получив квартиру, она почувствовала, что вправду начала жить. Что она уже не нищая девчонка из садоводства Пацлика, что наконец встала на собственные ноги. У нее теперь своя квартира. Не папина, не Терезкина. Правда, не будь Терезки, кто знает, жила бы она здесь. Когда отец внезапно уехал и она осталась в квартире одна, в Кржижанове сразу поднялся шум. Посмотрите-ка, молодая девчонка, одна-одинешенька, а отхватила двухкомнатную квартиру! Кто это так о ней печется? Кто распорядился? Похоже было на то, что ее собираются выселить. Однажды у нее в цеху появился Ондржей.
«Нашел тебе соседку по квартире. Терезка — хорошая девушка. Положим по крайней мере конец всяким кривотолкам».
И вечером привел ее. Она чем-то напоминала Франтишека. Трудно было только сказать, чем именно. Франтишек! Скоро уже три года, как его нет в живых, и два года до этого она не видела его. Пять лет как он умер для Марии. И воспоминания о нем уже сухие, как трут, бесплотные, как цветы в гербарии. Она с трудом представляет себе его внешность. Когда Ондржей вручил ей его последнее письмо, когда она вглядывалась в убористый Франтишеков почерк, в вычурную, с завитушками, подпись, ничего, совершенно ничего они в ней не вызвали, никаких чувств. Ни скорби, ни возмущения, ни разочарования. Франтишек просто уехал очень далеко и больше не вернется. Как будто зашумел и утих порыв ветра. Она ждала его и немного боялась его возвращения. Возможно, она сказала бы ему, что стала совсем другой, что уже нет прежней Марии Рознеровой, той сумасбродной девчонки, которая бегала с разметавшимися волосами по лугам за городом, которая подтрунивала над Франтишеком и играла с ним. Да, уже тогда ей не раз приходило в голову, что Франтишек хорош для забав, для девичьих насмешек, но вряд ли он может быть тем, с кем хочется прожить всю жизнь, ее жизнь. Но тогда кто же тот, кто нужен будет ей всю жизнь? Чем же Терезка напоминала ей Франтишека? Светлые волнистые волосы и ясные глаза. Точно такие же были и у него. И Терезку она вдруг сразу припомнила. За год до того, как Франтишека арестовали, она поехала с ним в их деревню. В Бржезину. На лесных полянах зрела малина. Они ели ее полными горстями, потом бежали на берег Шварцавы, разувались и плескались в холодной воде — кто дольше выдержит.
Мария окатила себя из душа струей холодной воды. Переключила на теплую, потом снова пустила холодную — усталость как рукой сняло, и голова перестала болеть. Вдруг она почувствовала себя такой счастливой и, как всегда, когда ее охватывало это чувство, подумала об Ондржее. Сама не знала почему. Возможно, бывало и наоборот: думая об Ондржее, она чувствовала себя счастливой. Но сейчас она не хотела думать о нем. Думала о Терезке.
Вот тогда, приехав в деревню, она впервые увидела Терезку. Это была голенастая, долговязая девчушка. Второй раз она видела ее на Франтишековых похоронах, два с половиной года назад, тоже в Бржезине. Тогда Терезке уже минуло шестнадцать лет. Не успеешь оглянуться, и ей стукнет девятнадцать. Хотелось бы ко дню рождения довязать ей свитер. Она как-то сразу повзрослела. А ведь только год назад, когда ее привел Ондржей, в ней было столько еще наивного, деревенского. Концы кос перевязаны белым шнурочком, потертое пальтишко, бог весть с чьего плеча.
Ондржей поставил у двери черный солдатский чемоданчик. На нем белой краской было выведено:
«Она захватила с собой пока самое необходимое, — сказал Ондржей. — Постель ее привезем в воскресенье. У тебя будет чем ей укрыться?»
Мария вытащила мамин пуховик и постелила ей на отцовском диване.
