У него закружилась голова, когда он осознал, что свободен, что может делать все, что хочет. Что имеет на это право. Он в то время как будто передвигался не по земле, а парил в воздухе. Летал, возносился ввысь.
Утро в ателье Ванека! Проснулся поздно. Ванек уже давно ушел. Солнце пробивалось сквозь грязные стекла, одно окошко было приоткрыто, и солнечный луч падал на запыленный стол. Через это приоткрытое окошко можно было смотреть прямо на небо, а приподняв одну из нижних рам и высунув голову наружу, можно было увидеть внизу город, грязные дворики и почерневшие крыши, кусочек реки и цветущие сады.
По улицам города растекалась свобода, она нахлынула внезапно. Она катилась, бурлила, как весенние талые воды, и люди захлебывались в этом очищающем потоке. И Людвик тоже.
На столе лежала анкета, постепенно пожелтевшая под лучами солнца, анкета с вопросами, которые ждали ответов.
«Это твой нравственный долг, твоя обязанность, — заявил Ванек. — Только вспомни: Мюнхен, фашизм, концлагерь, война. Это не должно повториться!»
Да, верно. Но Людвику сейчас были противны любые обязанности. Он не желал слышать
И он так жил на самом деле. Вел себя совершенно безответственно. По-видимому, и с Ванеком был бесцеремонным. И с матерью. Она посылала ему из Семтеша письмо за письмом. Приезжай, приезжай, приезжай! Ему, Людвику, мол, необходимо отдохнуть, надо просветить ему легкие, надо приодеть его! На что, на какие, собственно, средства Людвик живет? Где достает деньги? Ну, одолжил у Ванека, а потом у Ольги. И продуктовые карточки ему, помнится, тоже дала Ольга. Купила их где-то на «черном рынке». Надел на себя костюм и белье Ванека. Все было слишком велико для него. Потом мать прислала две рубашки зятя и костюм. Почти новые. Рукава пиджака, видимо, были слишком коротки Индржиху, и он не носил его. Индржих всегда любил хорошо одеться. И хотя Людвик знал, что нет другого выхода, что так или иначе ему придется ехать к матери в Семтеш, он откладывал свой отъезд со дня на день, с недели на неделю. Сызмальства Семтеш был в представлении Людвика воплощением скуки. Время и жизнь там словно остановились. И, кроме того, он не мог себе представить, как прожить хотя бы один-единственный день без Ольги.
Все его рассуждения заканчивались Ольгой. Сегодня, разумеется, он совершенно не в состоянии выяснить свои отношения с ней. Он понимает: это ненужная, безнадежная любовь, убожество, песок, сухой трут и жажда. Но тогда, когда он с ней встретился впервые, сразу же после возвращения из лагеря — они шли тогда с Ванеком навестить Щербатова, — боже, какой прекрасной показалась она ему! Как раз незадолго до его ареста между ними что-то началось. Она была тогда нежная, пугливая, растерянная. Он поцеловал ее однажды вечером. А когда вернулся, вдруг увидел уже женщину. В первые минуты он воспринимал в ней только большие черные глаза. Они глядели откуда-то из глубины. Его удивило ее умение владеть собой. Ему казалось, что рядом с нею он выглядит неловким, неуклюжим, неотесанным. И еще казалось ему, что она встретила его как кого-то, кто уже однажды составлял часть ее жизни, — была доверчивей, откровенней, чем с остальными. Он заходил к ней потом ежедневно. Она доверялась ему во всем. Говорила, что хочет быть независимой от матери и ее денег. Будет, мол, жить самостоятельно, но еще не знает как. Хотела бы поступить в драматическую студию. Но опасалась, что в двадцать два года поздновато так начинать сценическую карьеру. Не лучше ли ей попробовать свои силы прямо в каком-нибудь театре? Попробовать-то ведь надо в провинциальной труппе? Многие выдающиеся актрисы начинали так же. Все ведь зависит от ее решимости, воли и ее старания. Он одобрял ее планы, хотя уже тогда чувствовал, что все это у нее не всерьез, что она, конечно, только говорит, но никогда не сделает этого. Так оно и получилось. А что же у нее всерьез? Иногда ему казалось, что она не приспособлена к жизни, безвольна, как будто чем-то заторможена, что она на способна взять себя в руки, всегда чего-то боится.
«Чего ты боишься?» — спросил он ее однажды еще до своего отъезда в Семтеш. Было это ранним вечером, они стояли у парапета набережной неподалеку от дома, где жила Ольга. У него все время сваливались очки. Они были сломаны, еще Франтишек скреплял ниткой треснувшую оправу.
«Ты знаешь, что нас ждет?» — сказала она вдруг, не отвечая прямо на его вопрос.
«А что нас может ждать? — спросил он. — Что тебя страшит?»
«Не знаю, — ответила она. — Но кто же знает, что нас ждет? Кто-то ведь должен же знать, что будет дальше. Что станут делать…»
«Кто?»
«Коммунисты».
Он беззаботно рассмеялся.
