Он смотрел то на одного, то на другого, словно просил объяснения; наконец взгляд его остановился на Ондржее. Глаза его были полны страха и тоски. Ондржей в эту минуту вдруг понял, что Годура тоже человек, к тому же старый человек. До этой минуты Годура был для Ондржея понятием, идеей, воплощением чего-то жестокого, неумолимого, бесчеловечного, похожего на камень; это было нечто чуждое, лишенное чувств и совести.
«По революционному праву», — сказал Ондржей и сам испугался своего голоса.
Позднее он понял, что отвечал скорее себе, чем Годуре.
Тогда, в сорок пятом, казалось, никто не усомнится в виновности Годуры. Но перед судебным процессом началась кампания.
Статья Фишара, обведенная красным карандашом, была выставлена в витрине книготорговца Рабишки и в сокольской[4] газетной витрине на городской площади, ее передавали из рук в руки, она попала даже на завод. Годура вдруг стал уважаемым гражданином города, сокольским деятелем, бескорыстным покровителем обездоленных, патриотом с горячим сердцем, самым что ни на есть крупным специалистом, который если решился оставаться на таком ответственном посту, да еще во время оккупации, то отдавал себе отчет, для чего он это делает!
«В груди у него никогда не переставало биться горячее сердце патриота», — писала областная газета «Усвит». Во время процесса Годуру всячески стремились выгородить. Был приглашен лучший адвокат из Праги. А Фишар выступал свидетелем.
Он держался вначале очень уверенно: привык выступать на судебных процессах и чувствовал себя здесь как рыба в воде. Заявил, что Годура, мол, сообщал ему сведения о производственной мощности бывшего пруховского мотоциклетного завода.
«Как вы использовали сведения обвиняемого, господин свидетель?» — спросили Фишара.
«Воспользовался своей связью с известным, к сожалению впоследствии казненным, генералом Яначеком, которому и передавал сведения Годуры…»
«Когда был казнен генерал Яначек, господин свидетель?»
«В сорок третьем году…»
«В таком случае ваша связь с обвиняемым больше уже не возобновлялась?»
«Напротив. Мои встречи с ним стали затем еще более систематическими».
«Как же вы потом использовали его информацию? Можете нам об этом что-нибудь сообщить?» — спросил его защитник.
«После смерти Яначека я установил связь с неким Фредериком Смитом, американским агентом…»
«Как вы с ним установили связь?» — прервал Фишара прокурор.
«Господин Смит в апреле того года заходил ко мне в контору», — пояснил с непоколебимым спокойствием доктор Фишар.
«Вы знали прежде господина Смита?»
«Никогда до того не видел».
«Значит, он пришел тогда только для того, чтобы увидеть вас?»
«Господина Смита я об этом не спрашивал. Просто не знаю».
«Странно!» — заметил прокурор.
«Во время войны происходило немало странных вещей», — ответил иронически Фишар.
«Доказать свои утверждения можете?» — спросил прокурор.
Может. Защитник тут же предъявил суду какую-то бумагу, из которой явствовало, что доктор Фишар на протяжении войны многократно оказывал услуги американской разведывательной службе, снабжая ее ценными сведениями. Это произвело на суд большое впечатление. И потому показания старика Паздеры, Целестина и других о том, что Годура терроризировал рабочих, водил дружбу с немецкими офицерами и устраивал для них вечеринки в своей вилле, выглядели смешными.
«Протестую против подобных обвинений, — восклицал защитник. — Все они уже были опровергнуты и ничего нового не добавляют».
