«Я добавлю!» — заявил прокурор, не скрывая своего раздражения. Он вызвал в качестве свидетеля Ондржея и предложил суду ознакомиться с донесением, которое Годура направил в свое время гестапо и немецкому директору Ремке; в нем Годура одобрительно отзывается о настроении рабочих, которое, по его мнению, могло быть еще лучше, если бы были обезврежены некоторые враждебные элементы. Перечень имен. Среди них особо отмечен некий Ондржей Махарт.
«Требую проверки подлинности этого документа», — обратился к суду растерявшийся защитник.
Но это было излишне. Годуре показали подпись. Тот признал, что эта подпись его, и страшно испугался.
«Имело ли это донесение для вас какие-нибудь последствия?» — спросил прокурор на этот раз Ондржея.
«Не прошло и недели после того, как оно было направлено, и меня арестовали, а затем отправили в концентрационный лагерь. Франтишек Слезак, арестованный одновременно со мной, погиб…»
«Протестую, — вскричал защитник. — Он не назван в документе, и можете ли вы вообще, господин свидетель, доказать, что это донесение послужило непосредственной причиной вашего ареста?»
Мог и доказал. А сегодня почувствовал, что это было лишним. Как все перепуталось; тогда он только начинал жить, верил, что крепко держит свою жизнь в руках, и вдруг оказывается, что он не в силах сделать ее такой, какой она должна быть. Что-то помимо его воли направляло ее по другой колее. Когда это произошло и почему? Возможно, так получилось потому, что он обманывал себя, что он в чем-то притворялся и стал даже морочить других. Взять хотя бы отношения с Тонкой, хотя бы… В этом городе на него всегда находили мрачные мысли… Не лежит к нему сердце. Слишком уж напоминает он Ондржею минуты, когда он вступал в новую жизнь, слишком напоминает ему время, когда он проявил слабость духа. Он ловил себя на том, что и теперь еще вглядывается в лица людей, мелькающих за окном, отыскивая среди них лицо Густава Оссендорфа.
«Все находится в тесной взаимосвязи», — сказал Краус. «Лес рубят — щепки летят», — добавил Ондржей. Густав Оссендорф оказался той самой щепкой. Но тогда, когда он расставался с ним и с Эриком в этом городе, их судьба была еще чистым листком. На нем только начинали писать. И сразу, в самом начале, появилась клякса.
Фишар и в самом деле наблюдал за Мартой. Когда она вошла в ванную, он подумал о том, что тело ее, которое он за минуту до этого так спокойно разглядывал, приковало, можно сказать, на всю жизнь приковало его к себе. Вот даже сейчас, когда он сравнивал его с молодым белым и упругим телом Люции, он не чувствовал себя вполне свободным. В нем вдруг снова вспыхнуло неодолимое желание прикоснуться к нему, овладеть им. Он знал, каким бывает это тело поутру. Оно мягкое и теплое, ему известно каждое его сокровенное местечко, он знает о нем все, даже то, что произойдет с ним в каждую следующую секунду. Боже, как давно он уже не обладал ею!
Что это вдруг на него нашло? Думал, что он уже избавился, что уже никогда не вернется эта внезапная тоска по ней. И вот вдруг — снова, и Фишар весь дрожит, словно нетерпеливый юноша. Совсем как прежде, когда он овладел ею впервые. Когда же это было впервые? По меньшей мере лет двадцать пять назад. В Швигове. Пришла к нему, когда заснул старый Пруха. Ах, какая это была упоительная любовница, чистая и бесстыдная одновременно. Она была тогда моложе Ольги и Люции, вероятно, лет двадцать ей было, и все это время, почти четверть века — это смешно и жестоко, — Фишар не испытывал потребности в других женщинах.
И не испытывал бы ее, возможно, и поныне, если бы не встретил Люцию. Если бы в дни революции с ним не произошло что-то странное, потрясшее его, если бы не висел над пропастью и не спасся чудом. Если бы ему не захотелось жить. Сызнова и иначе.
Но может ли человек начать жить сызнова и иначе? Иногда он в этом сомневается. Когда он вырвался из
