Фишар не видел Годуру со времени его процесса, то есть с осени 1945 года. Он принял деятельное участие в судебном разбирательстве, написал несколько статей, собственно говоря, дело Годуры дало ему первую возможность после ареста вернуться к общественной деятельности. И он воспользовался этой возможностью… К сожалению! Внутренний голос подсказывал тогда ему: не надо делать этого, лучше ограничиться своим фарфором и адвокатской практикой. Но решающей оказалась случайность: он узнал, что неожиданно от инфаркта умерла в больнице Стахова. Правда, в подвале его дома еще жила Горакова, но Горакова вызывала скорее неприязнь, чем страх. Конечно, они действовали сообща и арест Фишара был делом их рук. После того как он был освобожден, министр сообщил ему, что его арестовали по обвинению в доносе, погубившем архитектора Стаха. Но доказательства и весь материал были недостаточно убедительными, и — это было ясно с первого же взгляда — здесь имело, место ложное обвинение, которых, добавил министр, было в эти дни столько, что по существу надо было бы арестовать половину всего населения. Тогда оба посмеялись над этим. И все же Фишар, узнав о смерти Стаховой, почувствовал облегчение. Он ощутил тот же вкус свободы, как тогда, когда вышел из тюрьмы. Может быть, еще острее, потому что только теперь он осознал, что жил все это время под постоянной угрозой и в постоянной неуверенности. Он публично выступил тогда в защиту Годуры. Дело, конечно, было не в Годуре, Годура для Фишара был только предлогом выступить в печати в защиту независимости суда. Надо было воспрепятствовать тому, чтобы улица влияла на суд, чтобы зал суда превратился в трибуну политической пропаганды и демагогии. Но, к счастью, после приговора никто не вспомнил, что за Годуру ломал копья Фишар. Это прошло незамеченным среди прочих незначительных происшествий, в деле Годуры не было ничего необычного. Но, конечно, иначе все это обернулось для самого Годуры. Человек с головой, специалист, каких мало, повези ему хоть немножко, он мог бы сейчас процветать как никто другой. В конце концов, не Фишару его осуждать: во время войны случалось всякое, и для выбора правильного решения оставалось иногда чертовски мало времени. Особенно у людей, которые были на виду, на глазах у нацистов, как, например, Годура. И, конечно, с его стороны было неразумно объявиться именно теперь, в такое время, да еще в Кржижанове. Могут быть неприятности, если их кто-нибудь увидит вместе. Это все так. Но Годуре Фишар, без сомнения, кажется очень влиятельным, чуть ли не всемогущим человеком, который поможет ему выкарабкаться из грязи. А пока можно отделаться какой-нибудь сотней. Он только что из тюрьмы и, верно, без копейки. Придется дать понять Годуре, что в нынешней ситуации он не может сделать для него больше. Годура должен набраться терпения…
— Так что мне передать, господин доктор? — услышал он голос Враспира.
Фишар кивнул утвердительно. Что ему еще оставалось делать?
— Пусть придет, — сказал он.
Томашу Геврле было в то время пятьдесят лет. Несмотря на возраст и богатый жизненный опыт, он снова и снова предавался иллюзиям, легко загорался и готов был поверить таким вещам, к которым другой в его возрасте и с его опытом отнесся бы трезво и скептически. В нем было что-то донкихотское, да и сам он считал себя рыцарем нового времени. Рыцарем правды, бесстрашным, честным, который, несмотря на тяжкие испытания, ни разу не сошел с правильного пути, не делал ничего вопреки своей совести, не совершал дурных поступков, никогда не добивался никаких выгод в ущерб ближнему, он был всегда готов принести в жертву свою жизнь — это обветшавшее выражение не казалось ему пустой фразой — на алтарь отечества! Вот таким представлялся он самому себе. Эти иллюзии не только укрепляли его уверенность в себе, но и давали право с беспощадной строгостью осуждать поступки других и предъявлять к другим самые высокие требования. Он очень легко забывал о собственных прегрешениях против провозглашенных им самим принципов и еще легче находил объяснение и оправдание этим прегрешениям, умел вывернуть их наизнанку так, что черное представлялось ему белым, проявление трусости превращалось в геройство, поступок, свидетельствующий о бесхарактерности, — в доказательство твердой и непреклонной воли.
Двадцатитрехлетним юношей он начал сотрудничать в венской газете и здесь впервые встретился с Шебанеком, вместе они проболтались всю первую мировую войну по казармам, обоим удалось избежать отправки на фронт. После бурного двадцатого года Геврле поступил в газету «Право лиду» и вскоре стал редактором международного отдела. Его статьи выделялись скорее неумеренным оптимизмом, чем деловым анализом и трезвым предвидением хода событий.
