В то время, незадолго до оккупации, Геврле навестил его приятель Шебанек. Он пытался убедить Геврле, что тот ошибается и стоит на краю пропасти, что его позиция вредна для него самого и тем более для нации, что наступают времена, когда честный журналист должен умолкнуть, а если Геврле хочет сражаться, то пусть делает это иными методами, а не с помощью уступок и приспособленчества. Смирение и уступки только помогают фашизму, а всякий фашизм — свинство, будь то чешский, немецкий или готтентотский.
Геврле возмутился, пришел в ярость. Он кричал на Шебанека. Не Геврле, а Шебанек предатель, если он готов в такое время отказаться от своего единственного оружия — пера! «Наоборот, стерпеть и остаться на своем посту, не уступать его крысам и открытым приверженцам Гитлера. Хороший журналист всегда найдет способ говорить так, чтобы нация его поняла. Есть тысяча способов найти путь к сердцу народа. Выстоять или погибнуть!
«К счастью, его арестовали; кто знает, какую подлость он совершил бы еще, — говорил Шебанек. — Он катился очертя голову к коллаборационизму».
Уже в ту пору, когда результат мюнхенских переговоров не был известен, тесть Люстиг собрался уехать из этой ненадежной страны за море. Конечной целью его была Америка, но он решил сперва поселиться в Англии и оставаться там, покуда не разразится война. Видимо, ловкий делец Люстиг, хотя и не был журналистом, оценивал ситуацию гораздо более трезво и в отличие от своего зятя не поддавался никаким иллюзиям. Он меньше говорил и больше действовал. Незадолго до пятнадцатого марта, когда все было уже готово к отъезду, он настойчиво советовал своей дочери и Геврле уехать вместе с ним. Он был очень привязан к дочери, как это обычно бывает в еврейских семьях, и готов был всем для нее пожертвовать, даже посадить себе на шею этого фанфарона, как он называл своего зятя.
«Спрячьте свои теории о нации подальше в саквояж. Я, старый Люстиг, говорю вам: будет война и сейчас самое время сматываться. А саквояж, так и быть, я прихвачу с собой как балласт или бесплатный багаж», — дразнил он Геврле, который с еще большим упорством возражал и стоял на своем. Мюнхен, мол, все разрешил, Гитлер не имеет больше территориальных претензий, расовые ограничения у нас вводить не будут, здесь для этого неблагоприятная почва. В соседней Германии — другое дело, там были предпосылки для развития антисемитизма, но чешский народ, высококультурный и мудрый, никогда не унизится до таких дикостей.
Он уступил Люстигу только в одном — позволил состояние, которое до тех пор было оформлено на имя Диты, переписать на свое имя. Геврле делал вид, что приносит жертву своему тестю. Отдавшись на волю судьбы, Люстиг уехал. Через несколько дней Геврле, очевидно, беспрекословно согласился бы последовать за ним, но было поздно. Оставалась возможность нелегального бегства, связанного с хлопотами и риском, но на это Геврле не решился. С согласия жены он развелся с ней, чтобы сохранить состояние. Правда, из виллы Дита не выехала, она официально числилась там квартиранткой, снимающей у Геврле мансарду. Разумеется, они ничего не спасли, а, напротив, потеряли все. Геврле был в сорок первом году арестован и отправлен в Бухенвальд. Его жене и ребенку грозила отправка в гетто. Она оттягивала ее до последней возможности, а когда уже ничто не могло помочь, даже подкупы, застрелила ребенка, а потом застрелилась сама.
В сорок пятом году Геврле казалось, что вся нация только и ждет его возвращения. И он был несколько разочарован, когда к нему не отнеслись соответственно его заслугам и героизму. Какие только жертвы он не принес родине! Эта обида послужила одной из причин того, что он не восстановил свое членство в социал-демократической партии. Другой причиной была его искренняя уверенность, — которую он не преминул высказать, — что в эти бурные, тяжелые годы правильно предвидели будущее только он и коммунисты. Он серьезно помышлял о том, чтобы вступить в коммунистическую партию, как вдруг в руки ему попала статья, напечатанная в одном из коммунистических журналов. Геврле тут был упомянут среди других как буржуазный журналист, а главное — капитулянт, который своими призывами к покорности играл на руку фашизму во времена второй республики[10]. Геврле усмотрел в этом тяжкое оскорбление. В нем вспыхнула горькая обида и чувство протеста: подождите, я вам покажу, кто такой Геврле! В Бухенвальде он познакомился со многими влиятельными членами национально-социалистической партии. Теперь Геврле стал ее членом и благодаря этому шеф-редактором слывшей независимой газеты «Глас лиду».
