Утро было сырое, холодное. При дневном свете ясно выступили наружу все изъяны гостиничного номера: выцветшие ободранные обои, облупившиеся, плохо закрывающиеся шкафы, потертая обивка кресел, пыль на листьях искусственной пальмы, почерневший, годами не чищенный паркет. Рядом на постели спала Марта. Ее волосы были убраны под косынку, лицо лоснилось от густого слоя ночного крема, она тяжело дышала и время от времени мучительно вздыхала. Фишара это раздражало, но, в конце концов, будет гораздо хуже, если она проснется и ему придется выслушивать ее упреки. Он боялся пошевельнуться, чтобы не разбудить ее, лежал, натянув до самого подбородка одеяло, и смотрел на большое, с ржавыми краями пятно на потолке. Пятно было похоже на огромную лошадиную голову, из пасти которой вырастал то ли веер, то ли экзотический букет.
Его ждет неприятный день. Он, конечно, не верит снам. Но, собственно говоря, сон ведь не что иное, как отражение наших мыслей и переживаний, кроющихся в подсознании. И корни его сегодняшнего сна ясны. Ему приснилось, что он стоит один перед огромной глыбой, которая закрывает горизонт; глыба эта медленно надвигается и грозит накрыть Фишара, раздавить его. Он проснулся, весь дрожа, сердце его бешено колотилось. И сразу же вспомнил слова профессора Пахнера, с которым он разговаривал перед своим отъездом в Кржижанов.
«Обе войны и большевизм как их логическое следствие — не что иное, как бунт материи против духа».
Он думал об этих словах еще вчера вечером, когда смотрел на того мужлана с грязными ногтями, который вытирал края пивной кружки рукой, перед тем как из нее выпить. Он смотрел на него и никогда еще не ощущал так ясно существование того,
«Классовая борьба — это миф, ее не существует в действительности, — твердит Пахнер. — Марксистские теоретики делают все возможное, чтобы доказать ее существование. Они не брезгуют ничем».
Но Фишар опасается, что мифом как раз является утверждение Пахнера. Называть это, конечно, можно как угодно. Фишар называет «другой мир». И этот другой мир, несомненно, реален, он ощущает его на каждом шагу. Даже слишком реален. Этот мир сугубо материален, конкретен, ощутим. У людей, принадлежащих к нему, грязные ногти, они вытирают рукой края кружки, перед тем как выпить из нее. Это мир, где нет места ни для философствований, ни для радости жизни, ни даже, может быть, просто для того, чтоб дышать.
И этот мир явно проснулся. Он наступает, он оттесняет и дробит, он раздавит все, что стоит на его пути, как глыба в его сегодняшнем сне.
«Люди духа обленились, — возглашал профессор Пахнер. — Они слишком привыкли к тому, что истина борется сама за себя, и перестали биться за нее».
Тут он, безусловно, в чем-то прав. Фишар сталкивается на каждом шагу с вялостью, с неспособностью отразить наступление того, другого мира. Многие люди, с которыми он последнее время встречается, склонны верить, что гибель их мира — так сказать,
На что можно рассчитывать? Конечно, не на прямое вмешательство Запада. Речь может идти только об экономическом и политическом нажиме. Перевозка американского оружия через нашу территорию в решающий момент, в крайнем случае подтягивание воинских частей к границам Баварии. Полагают, что этого будет достаточно, что обессиленный в войне Советский Союз не решится рисковать и откажется от своего влияния в нашей стране.
