И про Митяя тотчас вспомнилось: вот где свинья! И князь уже хотел было спросить, а что теперь Митяй, где он сейчас и с кем… Да передумал, промолчал. Ибо негоже князю спрашивать, захочет – скажет сам. Так захоти же, пес, гневно подумал князь, захоти!..
Ширяй вдруг побледнел и начал говорить – негромко, скоро, запинаясь:
– Любим велел град запереть. А если кто из твоих сыновей придет с дружиной, так он сказал, чтобы дружину в Полтеск не пускать, а только одних сыновей. Потом еще сказал: чтобы Туча и Горяй крест целовали, из Детинца вышли, потом чтобы открыли Шумные Ворота, и пусть они стоят открытые, а при них будут Митяй и Хворостень – это чтобы их стеречь. От тебя! Митяй теперь за нас, он нам поклонился. А Хворостень… – и тут Ширяй замолчал и поморщился.
А князь быстро спросил:
– Что Хворостень?!
– А ничего, – как выдохнул Ширяй. И дальше, будто из него тянули: – Это Любим так говорил. А Хворостень сказал, что он нам кланяться не будет. И что своих людей он нам не даст. И он так на селе и стоит.
– Ждет?
– Ждет. А Митяй ждать не стал. Он же…
Но тут князь поднял руку – и Ширяй сразу замолчал. Князь покачал головой и сказал:
– А зря это Митяй. Он не жилец теперь!
Сказал – как припечатал. Ширяй перекрестился – по Митяю. И князь подумал: а ведь верно, ибо Митяй уже и почитай не жилец. И теперь уже неважно, зачем он отворял ворота и кто его на это подбивал. А важно только то, что зверь вдруг подскочил и захихикал, жадно зевнул, ощерился. А это верный знак! Зверь никогда не ошибается, зверь это чует наперед: когда пошел брат Изяслав учить племянников, зверь день и ночь смеялся – и пал брат Изяслав, кровью своей умылся. Потом, когда брат Святослав в силу вошел и всех подмял, а зверь опять смеялся – и где Святослав? Да и мало ли когда еще зверь на кого показывал – всех разве вспомнишь!? А вот теперь показал на Митяя, значит, теперь его черед. Князь медленно перекрестился и подумал: помилуй, Господи, но Ты же знаешь, что я вовек не ворожил, след не затаптывал и прутьев не ломал, волос не жег, иглой парсуны не колол, воды в лукошке… Ничего! Это оно само собой так выходило. Так и сейчас само…
И он закрыл глаза, немного успокоился, после опять открыл. Ширяй сидел как каменный. Почуял, стало быть. Ну и пусть чует! Князь улыбнулся и сказал:
– А ты жилец, Ширяй, жилец, тебя я не чую.
Ширяй перекрестился, зашептал, опять перекрестился. Ишь как его задергало, насмешливо подумал князь и едва слышно, вкрадчиво спросил:
– Ширяй! А там, в лесу, когда мы на медведя шли, я что, и вправду… да?
Ширяй аж отшатнулся! После еще долго молчал… а после чуть выдавил:
– Порвал он тебя, князь. Ох как порвал! И не сказать!..
– Как «не сказать»?
– А так! И здесь он рвал тебя! И здесь. И даже потроха достал!
– А после что?
– Как будто кто глаза нам отвел! А ты встаешь живой и невредимый! Мы оробели все. Один Третьяк сказал: «И что с того? Он же на то и волколак!»
Вот, волколак, гневно подумал князь. Да зато не свинья! И не пес! И встал, и, опершись о стол, ибо его всего качало, хрипло сказал:
– Дурь это все! И бабьи страхи. Меня медведю не порвать – я слово знаю! Скажу – и он будет как пес, как ты, у меня в ногах валяться. Не веришь? А? Не слышу! – и перегнулся через стол…
Ширяй, белый от страха, прошептал:
– Я верю. Верю я!
Враз отпустило! Князь хищно усмехнулся и сказал:
– Вот то-то же! Иди, Ширяй. И передай Любиму: в среду ряд. И еще: Шумных Ворот не затворю, вот мое слово! И сыновей одних, без их дружин, приму. И Тучу и Горяя усмирю. Иди!
Ширяй ушел. Князь сел. Сжал зубы… И перекрестился. Пресвятый Боже, истово подумал, Господи! Превыше облаков милость Твоя, но до небес и гнев Твой праведный! Я знаю, Ты не посетишь меня спасением Твоим, ибо того я недостоин; черна душа моя и мои помыслы черны… Но и враги мои – несть им числа! Да облекутся же они в бесчестия, как ныне в злато облекаются, да и… А! Суета все это! Князь резко встал и позвал:
– Игнат!
Вошел Игнат. А следом за ним стали входить Туча, Горяй, Батура, Хром, Сухой, Невьян Копыто и Невьян Ухватый, Ведияр, Базыка, Зух… Они вошли и замерли. Князь, посмотрев на них, невесело подумал, что только этим еще можно верить. Ну и еще тем, которые внизу. И у конюшен. И у Лживых… И это уже точно всё! Потому что теперь это разве дружина? Половину раздарил по сыновьям! А раньше, когда она была вся здесь, разве бы Любим тогда чего посмел бы?! Бы! Бы! Разбыкался, как баба! Князь сердито мотнул головой и так же сердито сказал:
– Вот, отпустило меня, соколы. Вот, жив! А то уже болтали всякого! А кто и ждал, поди!
Они молчали. А князь еще сердитей продолжал:
– Ширяй тут бегал, видели? Вынюхивал. Ну так на то он и пес. А мы пока…
Он подошел к столу, взялся левой рукой за столешницу, за самый угол… И даже не наваливался, а только сжал в горсти да повернул на себя! Заскрипела доска, затрещала, запела! Князь усмехнулся, разжал руку и гордо сказал:
– Еще послужит! А если так… – и, повернувшись к Игнату, велел: – Накрой на стол! Вина хочу. И всем вина!
Игнат строго сказал:
– Князь, нынче ли?!
