Князь сел, перекрестился. Прости мя, Господи, гневно подумал он, а ведь права Она, надо было Ее слушать, надо было уходить в свой срок – и не было бы всего этого! Вот как отец: чем на мазур идти, так он совсем ушел. И дед меч почем зря не обнажал, Русь не мутил – и поэтому он теперь только тем и памятен, что книжен, кроток был! И Рогволод пал славно, в сече, и Бус с охоты не вернулся. А ты уж больно суетлив да прыток! А какой с этого прок? Да никакого – только одно зло! Ведь это же из-за тебя сто двадцать пять голов тогда на копья подняли! И это только в Киеве. А после, в Полтеске…
Да-да! Здесь, в Полтеске, когда Мстислав вслед за тобой пришел из Киева, вот уже где кровищи пролилось! Вот уж воистину прав оказался Коснячко: не сатаны надо бояться, а себя. Хитр человек и многокозненен и подл! Ведь ты тогда бежал не оттого, что сыновей спасал, – ты их мог и одних отослать. И не себя самого ты спасал! Ибо себя ты, может, больше всех на свете ненавидишь!.. Но это теперь уже так, а тогда ты больше всех ненавидел змеенышей! Вот затем ты тогда и бежал, что жаждал их кровью упиться, да силы не было, и, в Полтеск прибежав, тотчас погнал гонцов в Литву! И к ятвягам, и к пруссам, и даже за море к варягам! Думал скорей собрать большое войско и снова кинуться на Киев – и уж на этот раз и улей разорить, и пчел нещадно поморить, а то и просто вытоптать! Ох, ты тогда был гневен, ох, нетерпелив! А гонцы не возвращались и не возвращались. И на Двине был пусто…
А сын твой младшенький, Георгий, таким смышленым рос! Ты с ним играл, учил его ходить, а он гугукал, пузыри пускал, просился на руки. Ты брал его, носил… Но к ней не подходил! Она сказала:
– Мне так легче будет.
Так ведь если бы сказала! Или хотя бы прошептала! А так ты это только по ее губам прочел. Она тогда давно уже лежала, не вставала. Вот какую ты ее, любовь свою, сердце свое, солнце свое застал, когда вернулся в Полтеск. А поначалу, говорили, всё как будто было хорошо: и родила она легко, и грудь младенец взял. Прошло семь дней. А в ночь перед Воздвиженьем, то есть как раз в ту ночь, когда была битва на Льте и ты призывал погибель на змеенышей, это как раз и случилось: Альдона слегла. И теперь чахнет и чахнет. Вот чем ты заплатил за тот венец, за бармы и за Место Отнее, за Киев. А, может, вернулся бы с первым гонцом, или пусть даже уже на Масляной, когда Коснячко уходил, а по Подолу проскакали верховые… когда Стефан к тебе пошел, да не дошел, а Болеслав и Изяслав только-только стакнулись… Вот если бы ушел тогда из Киева, вернулся бы сюда, обнял ее да приголубил, да нашептал заветные слова… то вдруг, глядишь, и ожила она, и поднялась. Так нет! Сидел на четырех индрик-зверях, цеплялся! А вот теперь от Гимбута гонец: не сын ты мне, ты дочь мою сгубил, так теперь хоть отдай внуков, а не отдашь, тогда я сам приду и отниму. Вот так, Всеслав, дождался! Уже не только Русь, но и Литва тебе грозит. Да что Литва?! Уже и здесь, на полтесском Торгу, дерзко кричат: «Это он ее околдовал, изводит! Ибо ромейский царь взамен ее пообещал ему свою сестру! Вот он возжелал с ромеем породниться, а нас ромею за это продать! Волк он!»
И что было на это отвечать? И вообще, что можно отвечать тому, кто желает не слышать, но только кричать?! Вот ты и молчал. И в град тогда почти не выходил. Ты приходил к Альдоне и садился в головах, сидел как каменный. Она, не открывая глаз, искала твою руку и подносила к волосам своим, и ты их гладил – шею, волосы и снова шею, снова волосы, а шея была тонкая, сухая, а волосы, как прежде, мягкие, душистые, и гладил ты их, гладил, гладил, а свет ты никогда не зажигал, зачем ей свет, когда глаза ее всегда закрыты, а что твои глаза… так это же только твои! Князь, он на то и князь, чтобы никто не видел, какие у него тогда глаза, а кто увидит – лучше бы ослеп! И сам ты, князь, как только не ослеп в те дни, ведь так ты иссушил тогда глаза свои! Воистину прав был отец, когда сказал: «Плачь, сын!», да где же слезы взять, когда не плачут камни, им, камням, не больно и не стыдно; камень, отринутый строителем, только и может, что давить. И раздавил! Она лежала, ты сидел и гладил ее волосы и шею, и снова волосы и снова шею. И вдруг зверь завизжал, засмеялся! А после заскулил, заныл – всё тише и тише. А после совсем замолчал. И ты опять окаменел – как и тогда, в порубе. И так ты просидел, не шевелясь, до самой темноты. А после, когда к вам вошли с огнем, увидели тебя возле нее и закричали, думая, что вы оба мертвы… Вот только тогда ты поднялся. И так стоял, опять как каменный, пока тебя не увели. Но ты и дальше был как каменный. А ее уже прибрали, обрядили и снесли в собор. И вот уже гроб стоял пред алтарем, и пели уже литию, стоял ты в черном рубище и с непокрытой головой. И вот сыновья уже простились с матерью. И тогда ты к ней подошел, низко над ней склонился, почти что губами к губам прикоснулся…
И тут вдруг какой-то мальчонка – как после дознались, тот самый Николай из Менска, он при Софии в служках был – он вдруг как закричал:
– Волк! Волк! Кровь пьет!
