– Святовит привередливый бог! Он берет только самых лучших. И он сам берет, а не ему бросают. И это у них так. Вот приведут к нему полонённых христиан, и он на достойного через жребий укажет. Тогда всех прочих выгонят, волхвы тоже уйдут, и дверь за собой запрут. Вот тогда-то Святовит и тешится! С виду этот Святовит такой: четырехглавый, восьмиглазый, в левой руке он держит рог, а в правой меч. Этот меч вот такой, даже выше меня, никому такой не удержать, а только Святовиту. И восемь его глаз тебя везде усмотрят. Да и где ты в пустом храме спрячешься?! А дверь крепко заперта. За ней, на площади, волхвы стоят, народ, все ждут и тихо-тихо, скоро-скоро говорят: «свят-боже, бел-боже, бди, бди, свят-боже, бел-боже, бди, бди…» Вдруг слышно, оживает Святовит, и подступает, трубит в рог, и выбранный кричит, просит пощады, а Святовит меч поднимает… А после, когда в храме всё затихнет, волхвы входят туда и видят: у Святовита меч в крови. И рог в крови, а в роге кровь. Если этой крови много, значит, следующий год будет богат на битвы, а если мало – значит, будет голод. А если рог совсем пустой, тогда, по велению волхвов, приводят к Святовиту тамошнего князя и опять храм запирают… Вот так, княжич ты мой, живут на острове Руяне, таков Аркона-град и такая там свирепость!
…А мать, так говорили все, добрее ее не было. А как она отца любила! В ту ночь, когда он нес ее к ладье, она кричала своим родичам:
– Он муж мой! Муж! Опомнитесь!
А те, со стен, по ней стреляли. Но не попадали. Так Святовит велел!
Ушел от них отец. В Полтеск пришел, венчался. Еще пять лет прошло – и примирилась бабушка, отъехала за стены, мать покруглела, зарумянилась. Весна была…
Как снова – и уже не первый год было такое – дядя прислал гонца, звал их к себе погостить, хоть на недельку. И отказался бы отец, как всегда, но мать вдруг запросилась:
– Едем! Едем! Грех столько раз отказывать!
Уговорила. И поехали. Зачем она поехала, понятно. Пять лет прошло, и наконец она – княгиня, самовластная, и правит Полтеском не бабушка – она, и сын растет, и она снова на сносях, и муж при ней; завидуйте!
Приехали. Дядя их славно принял, щедро одарил. Так щедро, что все удивлялись: что это с ним на старости? Совсем размяк! Если, конечно, не задумал…
Но! Помните! Задумал что-то или нет князь Ярослав Владимирович Киевский – это только его дума! А посему пусть князь Черниговский Мстислав, а также Судислав, князь Плесковский, спокойно в шапку спят – в то лето Ярослав, князь Киевский, великий князь, братьев своих и соправителей никак не поминал. Не до того было ему – он пировал с племянником. Еще они охотились. А иногда они вдвоем – только вдвоем! – пускались в тихое Предславино. В Предславине тогда сидел затворником… тот самый Олаф Толстый, конунг и сын конунга, удачливый воитель и силач, гордец, мудрец и весельчак, который, говорят, из-за того не прибыл к Ингигерде свататься, что так запировал, что просто забыл о ней! А когда вспомнил, было уже поздно, и он тогда сказал: «Это мне очень досадно. Так давайте, мои верные бонды, выпьем за мою досаду!» И они охотно выпили, а потом еще раз и еще и еще! Но только когда это было?! А потом было уже совсем другое: Кнут Свенсон, конунг датский и английский, разбил его, и его бонды его предали, и он бежал из отчины, пришел на Русь об одном парусе, с дружиной в сорок три меча, сына привез. Теперь Олаф сидит в Предславине, молчит. А дядя к нему явится, он и тогда молчит. Рог подадут – он не пьет. И мяса не ест. На нем, на беглом конунге норвежском, широкий черный куколь, и белые четки в руках. Он сидит, перебирает их и хмурится.
А был тот Олаф ростом невысок, румяный, широкий в плечах. Так же и сила была в нем немалая: стрелой без наконечника он с тридцати шагов пробивал подвешенную на шесте свежеснятую воловью шкуру. А в Англии, на реке Темпс, он вот этими самыми руками, которые сейчас перебирают четки, обвязал сваи Лундунского моста веревками, а потом они всей дружиной так крепко навалились на весла, что мост не выдержал и рухнул! Датчане, стоявшие на нем, одни попадали в воду, а другие бросились спасаться в крепость. Да не спаслись! Потому что Олаф сошел на берег и там их всех перебил.
А что теперь? Где прежний Олаф? Дядя сколько уже раз сулил ему на выбор Волынь, Берестье или Червенскую землю, и еще давал войско. И ничего взамен не требовал, а только говорил: владей и богатей, будь с нами заодин. Но конунг на это морщился и отвечал, что его меч отныне в ножнах и что он не собирается обнажать его ни здесь, ни в Норвегии. Придет зима, он говорил, и тогда он простым паломником отправится к Святым местам.
Лицо у Олафа было широкое, румяное, кожа белая, а в темно-серых глазах иногда вспыхивал такой неистовый огонь, что даже дядя Ярослав смущался и вставал. И уходил вместе с племянником. А Олаф их не провожал. Он даже не кивал им на прощанье. Сын его Магнус однажды не выдержал и сказал:
– Вы на него не гневайтесь. Он хочет умереть.
– Умрет, умрет, – ответил дядя. – Мы все умрем. Вот только кто скорей? – и очень недобро засмеялся.
Магнус пожал плечами.
