Марго так устала за проведенные в большой компании часы, что тут же уснула. Алешка пытался читать, но не мог сосредоточиться на тексте. Наверное, глупо зубрить в новогоднюю ночь? Или утро… Но ему было все равно. Просто буквы сами собой сливались в бесформенное пятно. С чего бы это? Неужели его глаза были влажными? Или, может, это от усталости и пережитых волнений?
Наконец он перестал бороться и отложил книгу в сторону. Лампа на столе освещала комнату теплым мягким светом. Он встал и выключил ее. Теперь только серебристые огоньки гирлянды таинственно мерцали на елке. Если бы ему сейчас предложили забыть все и начать этот год заново, без писем в желтых конвертах, без поисков, без самой Марго, что бы он выбрал? Казалось, что боль и радость сплели внутри него огромный клубок, который теперь составлял бо́льшую часть его существа. Вырви его с корнем, и он, Алексей Воробьев, обычный провинциальный школьник, старательный ученик с большим будущим, мог бы жить, как раньше – мечтать о блестящей карьере, веселиться в последний год своей школьной жизни.
Ему вдруг стало так обидно. Нет, не жаль себя, а именно обидно, что все в жизни устроено неправильно. Он выскочил из дома в комнатных тапочках и, как только входная дверь захлопнулась, ударил кулаком об стену. Страшная боль, эхом отдающаяся в руке до самого локтя, вернула ему ясность ума. Прижимая к телу ушибленную руку, он вошел в дом. В тусклом свете гирлянды он увидел, как алая кровь сочится из разбитых костяшек пальцев к кисти и дальше капает на пол. Он схватил кухонное полотенце и замотал руку.
Алешка и сам не помнил, как заснул. Еще долго перед его глазами мерцали яркие переливающиеся круги. Они то приближались, то удалялись, объединяясь в единый хоровод или превращаясь в мелких назойливых насекомых. Иногда сквозь их яркое свечение видел Марго. Она смеялась каким-то чужим недобрым смехом, а потом, закрыв глаза, грозила Алешке пальцем.
Шум нагревающегося чайника вернул его в реальность. Было уже совсем светло. Судя по звуку, Марго была на кухне. Он вышел к ней и молча уселся за стол.
– Извини, я не хотела тебя будить, – приоткрыв дверцу локтем, она достала с полочки вторую чашку, обхватывая ее при этом двумя запястьями.
– Ничего. Уже, наверное, и так обед. Надо заниматься.
– Кстати, об этом. Я хотела поговорить с тобой. Может, тебе лучше провести каникулы у себя дома?
– Что ты такое говоришь?! – он не верил, что слышит это от нее.
– Да. Во-первых, тебе нужно наверстать все, что ты упустил за прошедшее время со всеми этими происшествиями. А во-вторых, знаешь, ведь у меня даже не было возможности побыть одной после смерти мамы.
– Но ты не можешь быть одна! – возмутился Алешка. – Как, как ты можешь быть одна?!
– Я уже почти ко всему приспособилась. Или ты не заметил?
И в самом деле, Марго с удивительной быстротой привыкла к своему новому положению. Она как-то ухитрялась сама себе чистить зубы, купаться без посторонней помощи и вообще делать почти все то, что делают обычные люди.
– Это не обсуждается, – проговорил Алешка, чувствуя, однако, что в ее предложении есть разумное зерно.
– Нет, я серьезно. Это не просьба. Это констатация фактов. Я хочу, чтобы следующие две недели ты провел у себя дома и не приходил сюда.
Алешка вскочил со своего места:
– Это после вчерашнего? Признайся! Тебе не понравилось, что ребята приходили?
– Да нет же. Все в порядке, говорю тебе. Просто это неправильно. Я хочу побыть в одиночестве. разве это такое неестественное желание?
– Я мешаю тебе? – он смотрел на нее, не отводя взгляда.
– Да.
Голос Марго прозвучал как гром среди ясного неба. Алешка чувствовал, как к горлу комом подкатывает раздражение, которое было очень трудно сдерживать. Но вместе с ним появлялось какое-то новое, совсем иное чувство. Не то облегчения, не то… радости.
Уходя ночью, ребята убрали за собой почти все. Осталось только три здоровенных мешка с мусором. Алешка собрал свои книги, причем сделал это очень поспешно, схватил мусорные пакеты и, попрощавшись с Марго, выскочил на улицу. На расстоянии двадцати шагов от дома ему стало легко дышать, и вообще в голове как-то прояснилось. Выходя из леса, он шагал уже совсем уверенно.
Две следующие недели Алешка совсем не видел Марго. Его мама по-прежнему ходила к ней, да и учителя из школы тоже, так что она ни в чем не нуждалась. Дело с ее возвращением в Германию, как и предполагала Антонина Анатольевна, продвигалось очень медленно. То не хватало какой-то подписи, то в особых службах требовалось личное присутствие Марго, и здесь завуч со всей горячностью растолковывала, что прийти самостоятельно та не сможет. Бывало также, что в переводе документов находили десятки грамматических ошибок и весь пакет целиком возвращали обратно. Здесь уже Антонина Анатольевна с грустью вспоминала Марию Максимовну и жалела, что той так и не довелось вести английский вместо всех тех «бездарностей-недоучек», как она выражалась, которые только забивали детям головы.
