В последнее время Саид плохо спал. Старые рубцы на встревоженном сердце вновь стали вскрываться, кровоточить. По ночам вскакивал в постели весь в поту. С курткой на плечах выходил из чабанского домика, кашляя, раскуривая сигарету. Долго сидел сутулясь на лавке, втягивая в лёгкие ядрёный дым самокрутки.
Бывало временами, когда полная луна, освещающая своим серебром верхушки Мурав-дага, заглядывала в темнеющий провал пещеры, сердце останавливалось в ожидании удара. Его охватывал страх, который каждый раз становился горче, больше, навязчивее. Когда на душе становилось совсем невыносимо, брал ружьё, закинув его за спину, шёл к пещере. Но у самого входа его останавливала какая-то сила, не пуская внутрь. Трясясь, пряча глаза, разворачивался и бегом нёсся в свою берлогу. Брал в руки бутылку водки, пил из горла. Если помогало, бросался лицом на топчан, до зари дремал. Но с некоторых пор и спиртное перестало ему помогать.
И сегодня Саид, переступив давно позабытую черту, замер у входа в пещеру. Ноги приросли к земле, оцепенел, не в силах сделать и шагу. Страх, образовавшийся внизу живота, разрастаясь, проползал вверх – в желудок, сердце, сковывая их. Он задыхался. Страх проникал всё выше, клешнями впиваясь в горло. В глазах потемнело, закружилась голова. Пока Саид держался на ногах, не упал, потеряв под ними опору. Он не смел приоткрыть глаза, заглянуть в пещеру. Оставалось одно – отступить.
У порога, теряя волю, он наконец вырвался из цепких клешней страха и дал дёру. Бежал так быстро, как когда-то бегал на границе, отрываясь от таможенников и пограничников. Сердце кровоточащим комком прыгало в горле. От напряжения кишки наматывались на желудок, а желудок лез в гортань. Саид, с тёмными пятнами перед глазами, ввалился в свою берлогу, упал за порогом, на четвереньках прополз до очага, замер, задыхаясь то ли от волнения, то ли от душащих изнутри слёз. Комок вырвался из горла, и он заревел. Ревел так, что собаки, охранявшие кошары, в страхе стали подвывать. Они знали: когда хозяин в таком состоянии, на глаза ему лучше не попадаться.
Саид, сжимая плешивую голову, бросился на овчину. Ревел, дубася кулаками голову, царапая лицо. Катался по полу перед мерцающим очагом. Останавливался, тупо уставившись в очаг, пытаясь вспоминать, что же его так напугало в пещере. Что за сила, исходящая из пещеры, сковывает его волю? Что-то смутное всплывало из самых глубин памяти, но он тут же терял нить. Что же в пещере его так пугает? Содеянное им преступление, но когда? Страх за близких? Страх за сохранение жизни, который зарождается внутри человека, когда он ещё пребывает зародышем в утробе матери? Страх, остающийся и после рождения, усиливающийся с прожитыми годами? Вырастающий, когда человек сталкивается с кавардаком жизни, усиливающийся с каждым новым страхом?
В то время, когда не ожидал, наплывы страха достигали апогея. С тех пор как страх вселился в сердце, он больше не оставлял Саида в покое, тлея, словно угли под серым налётом пепла. Страх проявил себя неожиданно подло, когда Саид допустил первую осознанную ошибку, первую глупость, первое предательство. Он стал диким, всеобъемлющим, именно когда пришлось совершить первое предательство, преступление, убийство. Под давлением стресса страх на время забывался, угасал, терялся в каких-то закоулках памяти. Он долго не показывал своего лица, но без боя никогда не отступал. Страх не отпускает преступника, если он вновь согрешил, испачкал руки кровью. Вместе со страхом за ним начинает охотиться и Божья кара. Она настигает, хватает за горло, опрокидывает на спину, размахивая перед лицом топором возмездия.
Размышляя об этом и под впечатлением других горьких дум Саид смахивал со лба шерстяной папахой градины пота, проступавшего из всех пор лица. Вскочил, делая в своей берлоге несоразмерно большие шаги, заметался из угла в угол. Неожиданно его немигающий, магнетический взгляд остановился на языках пламени. Чабан замер посреди берлоги, вспоминая, о чём же он только что думал. Вспомнив, направился к очагу, скрипя суставами старческих ног, не сел, а рухнул на овчину. За языками пламени неожиданно встретился с её… взглядом, наполненным ужасом, обращённым к нему с мольбой. Сердце оборвалось. Из груди вырвался крик.
Саид не помнил, чтобы в последнее время он над чем-то или кем-то плакал, чтобы о ком-либо скорбело его сердце. А сейчас он заплакал, заревел, ужаснувшись взгляда, который неожиданно воскрес в его памяти. Он содрогнулся перед тем взглядом из пещеры, который долгие годы пытался позабыть.
Вскочил, закрыл дверь. То существо, которое старался не впускать к себе через дверь, царапаясь, просачивалось к нему через очажную трубу.
Саид притих, вжимаясь в пол, прислушался. Со стороны реки послышался стук копыт. Залаяли собаки, гонясь за всадником. Лай погасили его ругань и хлёсткие удары плетью. Сторожевые собаки с визгом шарахнулись в стороны. Всадник остановил лошадь у самого порога:
– Тпру-у-у, моя борзая!
