На верхушках Мурав-дага караванами курчавились свинцовые тучи, наливающиеся влагой. Из ущелий на горные гряды понёсся ветер, зародившийся над поверхностью Каспийского моря. Он, сплетаясь с тучами, крутясь, вертясь, тяжелел, образуя грозовые вихри, тучно свешивающие головы с горного утёса. Погода резко менялась. Тучи, группируясь, понеслись вниз, на холмы, неся с собой грозу. Набирая силу, шершавыми языками облизывая хребты, вершины гор, они неслись в разных направлениях. Не решались: то ли подняться на небосклон, разверзнувшись на землю грозой, то ли понестись низом, по ущелью реки Гаргар-чай.
Где-то в верховьях реки Гаргар-чай воздушные массы разделились на две части. Одна часть, обрушиваясь ливнем, понеслась по долине реки, превращая речки, ручейки, сливающиеся с ней, в селевые потоки. Неожиданно обрушиваясь своей сокрушительной массой, они крушили всё, что ни попадалось на пути.
Другая часть понеслась по предгорьям Аскерана, Агдама, орошая влагой ущелья, холмы, альпийские луга, устремляясь вниз, туда, где покоятся сёла, зеленеют виноградные плантации, сады, туда, где дождю все рады.
Ветер, набирая силу, гонял тучи вереницами верблюжьих караванов. Местами они ластились к земле, альпийским лугам, чабанскому домику, где сидел старший чабан Саид. Кошары за считаные минуты потонули во мраке. Загремел гром. Из глубин свинцовых туч сверкнула молния. Она пронеслась по небу зигзагами, как по поверхности чёрного металла. Оставляя за собой на небосклоне узор цвета расплавленного магния, она понеслась на серые скалы, возвышающиеся напротив чабанского домика.
В воздухе запахло озоном, гарью расплавленного металла.
Саид вскочил, укрылся от грозы под крышей хибарки. Налетевший вихрь со скрежетом распахнул дверь, задувая внутрь потоки дождя. Саид выглянул наружу. Над его головой треснули небеса, вновь загремел гром. Молния, образовавшаяся в глубине разрывающихся туч, ослепляя его, оставляя за собой газовое оперение, зигзагами понеслась к земле, в сторону пещеры, осветив её узкий лаз. Пещера приютилась под скалой, за молодой дубравой, растущей в форме полумесяца. За молнией последовал гром. По небу, рассекая его, пронеслось голубоватое зигзагообразное свечение. Очередная молния, разветвляясь, оставляя на небосклоне синее огненное свечение, понеслась в направлении пещеры. В воздухе запахло серой. Над пещерой разыгралась невиданная гроза. Молнии, зарождающиеся на западном горизонте неба, целенаправленно били в сторону пещеры. Огибая холмы, вершины гор, верхушки дубов, неслись, ударяли в её манящий лаз, откуда с хлопками вырывались языки пламени.
Саид в жизни никогда не видел, чтобы все молнии неслись в одном направлении, строго ударяя в лаз пещеры. В его сердце возникла смутная тревога, а в глубине живота похолодело. Эти чудеса и удивляли, и пугали его, вызывая в нём жуть. Что-то далёкое, забытое стали они воскрешать в его памяти. Отчего холод, образовавшийся в животе, поднимаясь выше, превращался в ещё не осознанный им страх. Страх из желудка, разветвляясь, холодным потоком растекался по кишкам, кровеносным сосудам. Холод, проникая в грудь, прислушиваясь к биению сердца, оседал в его преддверии. Сердце насторожилось, задёргалось, бешено заработало. Сжимаясь и разжимаясь, оно отрывалось от кровеносных сосудов. И горячим комом понеслось в горло, застревая там. Глаза разбежались, затуманились. Они, наполняясь смутным страхом, вслед за зигзагами молний устремились к тропе, петлями спускающейся со склона горы и теряющейся у темнеющего входа в пещеру. Очередная молния, сверкнув над тропой, тоже ударила в пещеру. Из пещеры послышался резкий хлопок. За ним из её глубины клубами вырвалось пламя, которое шаром покатилось по поляне.
Саид запаниковал. Прикрывая глаза ладонями, вжался в косяк домика. Его разум смутно осознавал: не зря эти молнии, как иглы к магниту, тянутся к пещере. Из его памяти смутно выплывали картины былых времён, заставляя её воскрешать то, что поросло мхом. Мурашки пробежали по спине. Чабан съёжился под напором воспоминаний о былом и страха, несущегося из пещеры.
Саида била мелкая дрожь. От порога домика, не смея встать, пополз к горящему очагу, перед которым на холстяном лоскутке полотенца в бликах огня посверкивали поллитровка с гранёным стаканом. Рядом лежали половинка чурека[7], огрызок овечьего сыра, репчатый лук, нарезанный на дольки. До краёв он наполнил гранёный стакан, с шумом выдохнув, опрокинул содержимое в себя. Под нос сунул огрызок сыра, занюхал. Бросил сыр на скатерть.
Смутная тревога, несущаяся из пещеры с запахом гари, серы, разрывала его сердце. В его памяти воскресали давно позабытые воспоминания о былой жизни, покрытые плесенью. Он бы сейчас всё отдал, лишь бы позабытое не воскресало, не всплывало в памяти. Не желал, чтобы снова кровоточили заросшие рубцами раны.
