Волк остановился у моей головы. Я рычала, кричала, пытаясь отпугнуть его. Он немигающими жёлто-зелёными глазами глядел в мои глаза, удивляясь, как эта бритая голова так вопит. Я читала в его уставившихся на меня глазах: «Я привык видеть человека, смотрящего на меня сверху вниз. А тут человеческая голова почему-то смотрит на меня снизу вверх». Это противоестественное положение одной из частей человеческого тела, живой головы без туловища, ставило волка в тупик. Он сомневался, стоит ли ему нападать на диковинную голову. Чтобы волк не принял мой устремлённый на него взгляд за вызов, я отвела его в сторону.
Вожак нетерпеливо задышал. Он жаждал крови. Но от нападения на мою голову его что-то удерживало. Подошёл вплотную, приблизил оскаленную морду к моей щеке и лизнул нос языком. Я чихнула, он отскочил в сторону. Я непреднамеренно заглянула ему в глаза. Волк зарычал, приняв мой взгляд за вызов. Встал ко мне боком, пригнул голову. Огрызаясь, поворачивался ко мне то одним, то другим боком.
Когда вожак увидел, что голова не двигается, а стоит на одном месте, осмелел. Требовательно заглядывал мне в глаза, от которых больше не отрывал взгляда. Стал рыть передними лапами снег. Я рычала, не отводя от него взгляда. Он набросился на меня, вцепился в щёку. Я дико закричала, чувствуя, как он отрывает от моего лица увесистый кусок мяса. По щеке потекла горячая кровь. Но боли я не почувствовала. Волк с дымящимся куском мяса отскочил в сторону, уронил в снег. Он потянулся и не проглотил его, а вместе со снегом всосал в пасть.
Всё это, как в замедленном кино, происходило перед моими глазами. Я даже подумала, что вожак терзает не мою, а чужую голову. Волку, видимо, парное мясо понравилось. Он собирался вновь на меня напасть.
Я напряглась, готовясь к очередной атаке и встрече со смертью. Вдруг ощутила, как в моём теле просыпается какая-то дикая сила. Иначе как я могла вытащить из ямы правую руку, молниеносно ухватиться за заднюю ногу набросившегося на меня волка? Он сделал сильный скачок вперёд и вытащил меня из ямы…
В это время, как во сне, услышала автоматные и пулемётные очереди, людские крики, ругань, русский мат. Это партизаны примчались к нам на помощь. Я помню, как встала на ноги, дико крича. Зовя людей, размахивая руками, побежала им навстречу.
Неожиданно перед глазами поплыли тёмные круги. Я упала на снег, вокруг меня закружились лес, поляна, и свет померк…
Зара подняла стакан. Выпила содержимое. Глядя в глаза Мураду, сказала:
– С того дня моя жизнь разделилась на две части. На светлую и тёмную. Прошло больше двадцати лет. Горе, держащее моё сердце в тисках, ушло в глубину, в самые потаённые уголки души. Шрамы на обезображенном лице зарубцевались. С тех пор живу… нет, существую… по инерции. Разве это жизнь?! От меня осталась одна внешняя оболочка. И она покрыта незаживающими ранами. То, что было внутри, – душа, мой разум, – давно покинуло меня. Они живут вне телесной оболочки. – Зара горько усмехнулась. – Все эти двадцать лет меня окружают люди, которые страшатся меня, презирают как уродину. Но я научилась прощать. Я им всё прощаю: и глумливое отношение, и брезгливые взгляды, и противный шёпот за спиной, и смешки, и издевательства.
Зара тяжело вздохнула.
– Мне понятно отношение фашистов к гражданам Страны Советов, их стремление к нашему поголовному уничтожению. Оскорбления, мучения, гибель самых дорогих для меня людей – всё я вынесла. За это время ко всему привыкла, даже к жажде смерти. Но как привыкнуть к отношению советских людей ко мне – человеческому суррогату, изуродованному безжалостной войной?! В застенках жандармерии у меня в сердце теплилась одна мечта: под руку с мужем и сыном пройтись по улицам любимого города. Если бы вы видели, какими глазами я провожаю счастливых родителей с детьми! Самое большое счастье в жизни женщины – иметь детей, семью! Скажите, кто лишил меня этого счастья? Кто отнял у меня единственного ребёнка, мужа, маму, мою молодость, красоту, уверенность в завтрашнем дне?
Глаза её были полны слёз, губы дрожали, пальцы судорожно сжимали подол платья. Она плеснула остатки коньяка в свой стакан, подняла его дрожащими руками. Глотала долго, с горькими слезами, падающими в стакан.
– Те документы партизаны передали в Центр. Они оказались бесценными для советского командования и внесли весомую лепту в разгром фашистов. За мой вклад в Победу мне вручили орден Красной Звезды.
Зара извинилась, встала, быстро вышла в коридор.
Мурад стоял у окна вагона в оцепенении. Судорожно думал, как успокоить эту женщину, помочь ей, за короткое время ставшей для него дорогой и близкой.
Зара долго не возвращалась в купе, он забеспокоился, вышел в коридор. Искал везде, но её нигде не было. Оставив свой багаж, она покинула попутчиков. Нашлись пассажиры, которые видели, как на одной из остановок она вышла из вагона.
С тех пор Мурад повсюду ищет её, часто обращаясь с вопросом в пустоту:
– Где ты, моя прекрасная незнакомка? Куда ты ушла? В какие края? Отзовись! Я ищу тебя! Ищу по всему свету! Заклинаю, отзовись!
