Его привлекательность медленно уходила вместе с его рассудком. Опиум практически заменил ему пищу. Он уже, не скрываясь, курил целыми днями, пытаясь заглушить боль разлуки с возлюбленным. К его чести, следует сказать, что Гию держался до последнего, он все ждал и ждал заветного письма, но оно так и не пришло, и это подкосило его окончательно. И хотя парень догадывался, почему он так и не получил весточки от Сабито, он понимал, что было бы глупо и бесполезно спрашивать объяснений у Музана. Гию страдал, не зная даже того, жив ли его Сабито или уже нет, поэтому так отчаянно искал спасения в наркотике, встречая любимого хотя бы в туманных грезах.
Гию и не подозревал, как сильно он на самом деле зависел от Сабито, от его успокаивающих объятий и нежных слов. Лишившись этого, он превратился в безэмоциональную куклу. Ему стало абсолютно наплевать, кто и как трахает его, он разрешал пользоваться своим телом как угодно, пока его сознание рыдало в тоске где-то в самом дальнем уголке его расколотой души. Клиенты перестали даже пытаться разговорить молодого мужчину, каждую ночь одиноко сидящего на диване и смотрящего перед собой невидящим взглядом. Лишь самые пылкие поклонники остались с ним, пока другие посетители, привыкшие к большей отдаче от проституток, переключились на других мальчиков. И хотя его заработок резко снизился, Гию было все равно. Зачем нужны деньги, если теперь ему не за кого платить?
Он молчал, даже когда другие Цветы пытались вовлечь его в разговор, утешить, обнадежить. Все было бессмысленно, Гию давно потерял остатки глупой надежды вернуть Сабито. Единственное, что давало его друзьям повод думать, что он не сдался, это то, как отчаянно он жался к ним в постели во сне. Язык тела выдавал его желание ощутить поддержку, заботу и тепло.
Младшие мальчики заботились о Гию, как об инвалиде. Танджиро и Иноске практически силой заставляли его питаться, следя за тем, чтобы он съедал хотя бы половину порции. И, конечно же, они узнали о пагубном пристрастии Гию к опиуму, но никто из юношей понятия не имел, как заставить его бросить, ведь это единственное, в чем Гию находил хоть какое-то утешение. И когда он уходил и прятался ото всех в ванной комнате, Иноске и Танджиро по очереди бегали проверять его, каждый раз опасаясь наткнуться на бездыханный труп. Гию напоминал лишь призрак былого гордого и несгибаемого самого популярного Цветка, и мальчики всей душой ненавидели человека, который превратил их друга в убивающего самого себя зомби.
Пока Иноске и Танджиро сосредоточили свое внимание на Гию, Зеницу все время находился рядом с постепенно угасающим Ренгоку. Мальчикам даже пришлось изменить свое привычное положение для сна. Теперь Иноске и Зеницу спали по краям, укладывая рядом с собой Гию и Ренгоку, а Танджиро ложился между двумя ослабевшими парнями и очень боялся провалиться в глубокий сон и упустить момент, когда может понадобиться его помощь. Почти все отведенное для отдыха время он едва дремал, сквозь сон прислушиваясь к хриплым дыханиям по обеим сторонам от него и периодически вскакивая, чтобы поправить сползшие одеяла. Даже Музан изредка заходил в их спальню и лишь молча качал головой, видя то, что теперь его старшие Цветы скорее напоминают пациентов больницы, чем самых красивых мужчин Франции. Но он не делал ничего, чтобы помочь им.
На фоне постоянно молчащего и отрешенного Гию особенно жутко выглядел веселый и жизнерадостный Ренгоку, из последних сил пытающийся приободрить живущих в постоянном стрессе мальчиков. Он все время уверял их, что здоров, что его организм уже адаптировался к такому количеству пищи, и что скоро, уже совсем скоро все наладится, и у них еще будут поводы для радости.
«Не волнуйтесь за меня, — говорил он им со своей обычной яркой улыбкой, — Вы же знаете, как я люблю вас. И я буду жить столько, сколько эта любовь горит в моем сердце. Сабито тоже жив, я чувствую это, он скоро напишет нам, и тогда мы обязательно вернем его. Просто верьте в лучшее, мальчики мои».
К вечеру, после ужина, единственного разрешенного ему повода спускаться на кухню, Ренгоку оживлялся. Мальчики все равно нарушали запрет и подкидывали ему куски со своих тарелок, и у Ренгоку недоставало воли запретить им. Поэтому ему хватало сил выглядеть более-менее приемлемо, общаясь со своими гостями. Но, к сожалению, его красота блекла от постоянных лишений. Его когда-то нежная кожа с легким золотым оттенком стала бледно-серой, пылающие янтарные глаза запали, а роскошная шевелюра изрядно поредела. Ренгоку уже не ходил с распущенными по плечам волосами, а собирал их в жесткий тонкий хвост на затылке. Как и от Гию, часть его клиентов переметнулась к молодым Цветам, в частности к чем-то схожему по типажу Зеницу, заставляя Ренгоку мучиться угрызениями совести из-за того, что он сбросил такую непосильную ношу на хрупкие плечи своего мальчика.
Однако, самым верным и долгожданным посетителем для него оставался Тенген Узуй.