Она так неистово рвалась на волю, словно кто-то звал ее и ждал там… Была ли она так уверена, что встретит
Господи, ну надо же было Рикардо появиться именно в тот момент! Более точного попадания даже представить себе было невозможно.
"Самый сильный, самый умный, самый смелый, самый воспитанный, самый благородный…"
И это говорила она. Про
Девушка закрыла лицо руками.
"Самый ласковый, самый нежный…" – стучало у нее в голове.
Она резко села. Следовало срочно отвлечься от этих мыслей.
В подтверждение ее настроя со стороны кухни послышался манящий звон посуды и распевный голос Керолайн, возвещавший о том, что обед готов. Изабелла соскочила с кровати и, стремительно переодевшись в многострадальную амазонку, поспешила в зал.
Рикардо и Керолайн, не сговариваясь, тут же отметили совсем несвойственную Изабелле скорость появления за обеденным столом, спровоцированную, по их авторитетному мнению, сильным чувством голода, который, в свою очередь, являлся следствием глубоких эмоциональных переживаний, связанных с отсутствием небезызвестной им всем личности.
Линарес, погруженный практически с головой в увесистую мисочку паэльи, изредка выглядывал наружу и пытался то приободрить сестру увещеваниями о скором возвращении Зорро, то напомнить, что сильная сердечная тоска у женщин плохо влияет на их внешний вид.
Керолайн, едва успевая глотать, непрестанно щебетала о том, как к лицу был ее подруге этот бордовый костюм и как она правильно поступила, что выбрала именно его. При этом она не преминула заметить Линаресу, что у его ненаглядной сестры сегодня планировался какой-то особенный день, потому что она хотела выглядеть совершенно неотразимо, чего, собственно, и добилась этим "волшебным сочетанием темно-красного бархата и блестящего водопада черных волнистых волос".
Изабелла отрешенно и механически жевала свою порцию обеда, усиленно рассматривая висящие напротив нее картины, занимаясь одновременно тщательным поиском прообразов геометрических фигур и подсчетом использованных на каждом полотне оттенков.
Тем не менее можно было сказать, что обед прошел достаточно безобидно, и по его окончании Изабелла объявила, что идет писать письмо британскому монарху, в связи с чем ближайшие несколько часов ее не следовало беспокоить. При этих словах Рикардо и Керолайн поутихли и понимающе закивали, заверив, что все это время будут усиленно заниматься изучением испанского языка.
На этом моменте они очень миролюбиво расстались.
Изабелла по наитию направилась в малую гостиную и увидела там на столе свитки бумаг и письменные принадлежности. На мгновение ей даже стало холодно от осознания их необъяснимой ментальной связи с хозяином дома. Она ни на минуту не задумалась о том, где возьмет все необходимые вещи для письма. Она не спросила Зорро об этом вчера, не поинтересовалась у Рикардо, не попадались ли ему где-нибудь на глаза чернильницы, не попыталась поискать самостоятельно в ящичках трюмо в своей комнате или в комнате Керолайн. Она лишь бездумно выбрала малый зал и нашла там то, что ей было нужно. Он оставил ей бумагу и перья именно в малой гостиной – там, куда она сама пришла бы, чтобы написать самое важное и самое сложное в ее жизни письмо.
Ей было страшно и удивительно одновременно: их, столь разных и далеких друг от друга, посетила одна и та же мысль, приведя их к одинаковым действиям без каких-либо переговоров.
Она не стала закрывать за собой дверь, чтобы слышать ободряющие звуки жизни из коридора. Низкий голос брата и серебряный смех подруги, приглушаемые расстоянием между комнатами и толстыми стенами, служили ей самым лучшим фоном, не позволявшим полностью окунуться в воспоминания недавней жизни и при этом не сильно отвлекавшим ее от роившихся в голове бесконечных обрывков фраз и предложений.
Изабелла долго сидела над чистым листом, глядя в ровные высветленные волокна бумаги и теребя кончик шикарного пера из хвоста какой-то неизвестной ей птицы. Она совсем не представляла, как ей начать. Могла ли она раньше предположить, что написание письма станет для нее таким невыполнимым заданием? Все когда-либо составленные ею сочинения, даже по самым трудным произведениям литературного искусства, сейчас меркли в своей простоте по сравнению с этими будущими двумя или тремя страницами до сих пор неизвестного ей текста.
Первые полчаса она провела в полнейших мучениях, исписав убористым почерком и исчеркав два листа с обеих сторон. И при этом она даже не довела до конца первый абзац!
