Когда Лизавета осторожно ступила на не внушавший доверия пол, тот даже не скрипнул.
– Располагайся, чувствуй себя как дома, – проговорил леший, удаляясь куда-то в дальние комнаты. – Переночуешь сегодня у меня, придешь в себя, а завтра со свежими силами…
Что, по его мнению, она должна была сделать завтра, Лизавета не расслышала. В нерешительности потоптавшись на пороге, она наконец поняла, что хозяин ушел надолго, и все же шагнула внутрь. Сердце кольнуло узнаванием: дом являлся едва ли не зеркальным отражением Ольгиной избы на берегу озера. Если подумать, ведь кто-то должен был ту избу сложить.
– Тебе чаю налить или чего покрепче? – раздалось издалека.
Она едва не поддалась искушению выбрать второе. Ужасно хотелось забыться – и выбросить из головы все произошедшее за день. Мысли об Инге и Яре больше не вызывали слез, а лишь наваливались на плечи тяжелым грузом. Лизавета вдруг отчетливо ощутила усталость. Веки разом потяжелели, колени едва не подогнулись – повезло, вовремя упала на край лавки.
– Понятно, крепче водички ничего тебе не дам, – сделал вывод невесть откуда появившийся Лесьяр. – На, пей давай. И дыши.
Лизавета послушно вдохнула. Выдохнула, подняла глаза на склонившегося над ней лешего.
– Пошли, спать тебя уложу, – он уговаривал, но не прикасался к ней.
Побуждаемая добрым голосом, Лизавета медленно, опираясь о стол, поднялась. Поплелась за Лесьяром вглубь комнаты, приятно светлой после сумрачного подводного мира. Здесь, в лесу, солнце было повсюду – просачивалось даже сквозь самые густые кроны, переливалось через подоконники, как мед. Лизавета грелась в его тепле, наслаждалась ощущением жизни. Владенья Лесьяра принадлежали Нави, но не смерти.
– Ложись. – Он остановился у печи.
Наверху было уже постелено. Наступив на предусмотрительно подвинутый табурет, Лизавета покорно улеглась, опустила голову на подушку, завернулась в мягкое одеяло. Зевнула – и улыбнулась, вспомнив, как ее когда-то учили сдерживаться или хотя бы прикрывать рот ладонью.
Те времена, когда этикет имел значение, ощущались далекими и бессмысленными. Вот бы таким же далеким назавтра показался и этот день…
– Нет! – Лизавета, вскрикнув, села на постели.
Грудь ее тяжело вздымалась, горло саднило, будто от долгого крика. Щека была мокрой от слез, они же пропитали подушку. Простыня сбилась, одеяло, перед сном казавшееся таким уютным, было отброшено в сторону.
– Так себе пробуждение вышло?
Она повернула голову – Лесьяр подошел, видимо, привлеченный шумом. Под его спокойным взглядом вдруг захотелось спрятаться, как в детстве, закрыв лицо руками. Чтобы постараться скрыть влажные дорожки на щеках.
– Да, вопила ты знатно. Но это ничего, все пройдет, дай только время.
Ее так и подмывало поспорить, но что-то в тоне Лесьяра подсказывало: он знает, о чем говорит. Интересно было лишь, сколько времени потребовалось ему, чтобы избавиться от кошмаров.
– Предложил бы тебе ромашки, но слышал, ты ее на дух не переносишь. Хотя… у меня пустырник, кажется, есть, – леший говорил отчасти с самим собой, бормотал под нос, почесывая бороду. – Мяты еще можно добавить…
Почти не прислушиваясь к его болтовне, Лизавета спрыгнула на пол. Платье, в котором она спала, оказалось безнадежно измято, волосы – спутаны. Она попыталась расчесать их пальцами, но колтуны предсказуемо не поддались. Даже с такой ерундой справиться не могла.
– Чего стоишь, мелочь? – Лесьяр, скрывшийся было за углом, обернулся. – Сходи умойся, сразу повеселее станешь. Будем тебя в чувство приводить.
«Приводить в чувство» в понимании лешего означало всучить в руки щетку для волос, усадить перед помутневшим от царапин и времени зеркалом и заставить посмотреть на себя – взлохмаченную, с сосновыми иголками в волосах, красными от слез глазами и чуть опухшим спросонья лицом.
Увидев отражение, Лизавета ойкнула и принялась распутывать колтуны. Лесьяр не мешал: сидел себе на другом краю комнаты, поглядывал в окно, попивал чай. Он звучно прихлебывал – и этот звук единственный нарушал тишину утра, пока Лизавета перебирала пряди, развязывала узелки локонов, проводила щеткой по длинным волосам.
Дело это неожиданно умиротворяло. Повторявшиеся движения успокаивали разум, притупляли переживания. Здесь, в залитой светом комнате, на следующий день после смерти подруги, любви и собственных идеалов, Лизавета вдруг ощутила… да, наверное, спокойствие. Потому как, что бы ни случилось, время продолжало идти.
Пожалуй, теперь она понимала Мать-Природу. Помнится, Лизавета поражалась тому, как все в мире продолжало жить, когда Сбыславы не стало, – словно и не было никогда этой девочки. Теперь это казалось закономерным: если остановиться, можно увязнуть в скорби, сожалениях, чувстве вины.
Не то чтобы Лизавета не испытывала всего этого. Она по-прежнему гадала, могла ли как-то изменить случившееся, но боль от этих мыслей слегка притупилась. И Лизавета была уверена, что она и дальше продолжит угасать.
– Полегчало? – грубоватый голос заставил ее повернуться. – Иди, выпей все же пустырника. Еще лучше станет.
