Когда Лизавета села за стол, за окном вдруг запели птицы. Помедлив, она придвинулась ближе, поглядела наружу.
На ветви дуба сидела небольшая птица – кажется, сокол. Он почти сразу вспорхнул – его спугнула пробежавшая мимо белка, которая, в свою очередь, и сама испугалась кого-то. Лизавета услышала громкий треск снизу, точно там ходил большой зверь.
– Да, соприкоснувшись со смертью, начинаешь замечать жизнь.
– А когда столько живешь? – спросила Лизавета, даже не думая толком. – Тоже больше видишь и подмечаешь?
– Пожалуй, – он пожал плечами. – Мне трудно сравнить: постепенно многое забываешь. Я уже не знаю, каким был человеком, не помню себя молодым лешим, не вижу во снах лица людей, которых когда-то проводил за порог.
– Думаете, я тоже забуду? Это время на озере?
– Я сказал, что забываешь многое. Но не все.
Этот уклончивый ответ вызвал улыбку. Она была неуверенной, как первый луч солнца, скользнувший в комнату меж неплотно задернутых штор.
– Думаю, ты готова отправляться. Решила, куда?
– Уже? – опрометчиво сорвалось с губ. Она тут же попыталась отшутиться: – Вам так надоело мое общество?
– Почему же? Нет. Но людям не место в Нави, хотя они сюда так стремятся.
Лизавета нахмурилась. Желание попасть в Навь означало стремиться к смерти, что в ее мире считалось грехом.
Леший заметил, как она изменилась в лице, и рассмеялся:
– Нет, я говорю не о самоубийцах, хотя таких и хватает. Но ты когда-нибудь обращала внимание, как смертельна для людей сама природа? Заблудиться, замерзнуть, напороться на дикого зверя, отравиться какой-нибудь ягодой – лишь часть опасностей, которые подстерегают в моих владениях.
С каждым слогом улыбка его гасла. Голос становился размеренным, словно он не говорил, а пел ритуальную песню. За окном, словно вторя ему, потемнело: солнце скрылось за облаком, ветер заиграл в ветвях. По спине Лизаветы пробежали мурашки – что это, проснувшийся страх перед Навью-Природой?
– Чем ближе вы к природе, тем ближе граница с Навью – неспроста за мир духов отвечает та же Матерь. Поэтому в лесу людям не стоит задерживаться надолго. Поняла, мелочь?
Наваждение спало. Солнце вернулось, лучи его легли на стол между Лизаветой и Лесьяром, нежно огладили ее руку.
Леший отсалютовал кружкой:
– Поняла, почему тебе пора отправляться?
Она нехотя кивнула. Что бы он ни говорил, часть своей души Лизавета уже навечно отдала Нави.
И все же, несмотря на все чувства, Лизавета выбрала дом. Она не желала снова обманываться и подвергать свою жизнь опасности, что на озере было теперь неизбежно. Лесьяр принял ее решение, не споря и ни о чем не спрашивая.
Если во время путешествия с Ладом и Яром мир вокруг словно смывал мощный поток, то на этот раз его будто поглотила листва. На мгновение Лизавета оказалась в коконе из ветвей, а когда те отступили, – обнаружила себя на опушке совсем иного, уже не хвойного леса. Позолоченные осенью деревья приветствовали ее тихим шорохом.
– Где мы? – спросила Лизавета, еще глядя на их макушки.
Ответ не потребовался: она поняла сама, едва опустив взгляд. Лесьяр перенес ее на холм недалеко от стен Звонкого града, в котором она провела почти всю свою жизнь.
– Ближе не могу. Вини в этом своих сородичей, если хочешь, – это они весь лес повырубили, одни проплешины остались, – леший говорил неприязненно, но не зло, будто смирился. – Дальше придется пешком.
Путь был неблизкий. Лизавете предстояло спуститься с холма по довольно крутому склону, подобраться к окраинам, сейчас еще заполоненным людьми, но главное – пройти через городские ворота. Пустят ли ее вот так запросто? Лизавета не знала.
– Вот, возьми, мелочь. – В отличие от нее, Лесьяр подготовился. – Здесь деньги, вода и немного хлеба с сыром. Тут еще полдня идти, а с твоими ногами – и того больше. Пригодится.
– Спасибо. – От такой заботы в груди Лизаветы потеплело.
Леший только рукой махнул: мол, ерунда. Но все же ей была приятна помощь навьего жителя. Совсем недавно вера Лизаветы в их схожесть с людьми пошатнулась, а вместе с ней – и ее собственные идеалы. Поступок Лесьяра вселял надежду на то, что она не ошиблась, когда подумала, что духи природы не особенно отличаются от людей и добрых везде в достатке.
– Ладно, ступай. – От ее благодарного взгляда Лесьяру как будто стало неловко: он вдруг заторопился распрощаться. Но тут же пошел на попятную: – Хотя погоди. Сейчас я…
Он вдруг принялся стягивать теплый зипун[6]. Минута – и вот он уже приятной тяжестью лег Лизавете на плечи. Та невольно зажмурилась от удовольствия: стылой осенью подобной одежды как раз не хватало.
– Не благодари, – поспешил предупредить Лесьяр. – Я не от доброго сердца это делаю. Обидно будет, если я так расстарался, а ты до дому пару верст не дойдешь.
Лизавета послушно смолчала, но улыбнулась так, что он отвел взгляд.
– Ну, бывай, мелочь. Надеюсь, не свидимся.
