«Я же здесь, – хотелось сказать Лизавете. – Я все понимаю». Но отчего-то не могла. Руки ее опустились, голова поникла. Казалось, она готова была заплакать, но глаза оставались сухими, а сердце стало пустым. Она не чувствовала ничего: пропало разочарование, утихло раздражение, тоска осталась лишь тягучей нотой, далеким отзвуком.
Надо же, а ведь прежде она так хотела домой.
В дверь тихонько постучали. Лизавета открыла глаза и увидела знакомый с детства потолок, повернула голову – и наткнулась взглядом на дверь своей комнаты, которую открывала и закрывала тысячи раз.
В спальне царил полумрак: похоже, она задремала, едва рухнув на постель, еще в одежде и не успев разуться. С трудом Лизавета заставила себя сесть, протерла глаза кончиками пальцев и хрипло спросонья откликнулась:
– Да?
Тут же показалась Настасья. Лизавета не сдержала улыбки – сколько раз они сидели рядышком вечерами, обсуждая прошедший день. Настасья знала о ней больше родных и исповедника.
– Как вы, господарыня? – спросила та, без спроса усаживаясь на край кровати.
Лизавета хотела сказать «В порядке», но поняла, что солгать подруге не повернется язык. Приветливая улыбка ее вмиг стала грустной, и это не укрылось от Настасьи, которая озабоченно нахмурилась.
– Я не знаю, Настасьюшка, – прошептала Лизавета, будто боялась собственных слов. – Когда все случилось, я ужасно хотела домой. А теперь…
– А что же… – служанка запнулась, не уверенная, должно быть, стоит ли задавать вопрос, вертевшийся на языке. – Что же с вами все-таки случилось? Хозяин сказал, вы поехали тетю проведать, да только под лестницей знают, что у него никаких сестер нет, а с родней господарыни вы отродясь не общались. У нас разное говорили: то, мол, отец вас увез, чтобы замуж выдать; то якобы вас злому духу за удачу в делах продали.
Лизавета рассмеялась. Оба слуха показались ей забавными. Если бы отец и впрямь удачно выдал ее замуж, то обязательно сыграл бы пышную свадьбу – такую, чтобы полгорода потом о ней говорили. Что же касается злого духа…
– Ты не поверишь, но дух там и вправду был. Только не злой.
Настасья смотрела недоверчиво, явно ожидая, что вот сейчас Лизавета признается в шутке. Та вздохнула – и начала рассказывать все с самого начала, наблюдая, как с каждой минутой служанка меняется в лице. По первости она выглядела как ребенок, которому пытаются выдать сказку за чистую монету. Но постепенно морщинка на лбу разглаживалась, а лицо прояснялось. Приключения Лизаветы на озере, рассказанные в уютной комнате под звуки горящего очага, и впрямь захватывали, очаровывали. Даже смерть русалки не казалась столь страшной – подумаешь, ведь это всего лишь байка, нашептанная на ночь!
Но для Лизаветы то была настоящая жизнь. И когда на глаза навернулись слезы от осознания, что все прошло, Настасья тоже как будто поверила. Взгляд ее вдруг стал серьезным, а потом она, кивнув и словно решаясь на что-то, притянула Лизавету в свои объятия. Теплые руки, внимание, добрые слова, которые служанка бормотала куда-то в макушку – все это лучше, чем пережитые потрясения, слова отца и собственные мысли пробудили в Лизавете запрятанные тревоги.
Она громко всхлипнула, разрыдалась в голос, и Настасья обняла ее крепче. Она гладила Лизавету по плечам, пока та плакала, порою невнятно причитая обо всем: свалившемся на ее плечи чувстве вины, казавшемся неправильным поведении отца и тоске по озерной семье – ведь Лад, Инга, Ольга и даже Яр за прошедшие недели стали ей дороги.
Настасья слушала, кивала и делала то, что ей полагалось: заботилась о своей господарыне.
Неизвестно, сколько они просидели так, но Лизавета за это время успела выплакать все слезы. Глаза ее высохли, дрожь унялась, сердце наконец успокоилось, и сама она отняла щеку от груди преданной служанки. Та поглядела на хозяйку с сожалением, покачала головой:
– Что же вам пришлось пережить…
И Лизавета застыла, понимая, что Настасья так до конца и не поверила ей. Словно вторя этому печальному озарению, за окном началась гроза.
На следующее утро она проснулась отвратительно, неуместно бодрой. Лизавета хотела ощущать слабость, чувствовать тошноту, давление в груди и боль в висках. Жаждала, чтобы страдания телесные заглушили волнения, бушевавшие внутри. Она чувствовала себя преданной, оставленной, брошенной – и бесконечно одинокой.
– Доброе утро, господарыня, – словно ощутив ее состояние, Настасья поприветствовала хозяйку не бодро, а с явным сомнением. – Как вы себя чувствуете?
Она могла бы солгать. Сказаться больной, спрятаться в этой спальне от всех невзгод. Вот только ее родная комната, в которой два месяца назад она так мечтала оказаться, теперь выглядела невыносимо тесной. Стала настоящей тюрьмой, в которой Лизавету оставили ждать худшей из возможных казней. Нескончаемой, неминуемой несвободы.
– Все в порядке, – сказала она, садясь на кровати, и это было наполовину правдой. – На удивление хорошо выспалась, несмотря на грозу.
