А там, в опочивальне, все случившееся видели лишь стражники да Неждана — которые слушались Красаву. Даже Неждана стояла столбом, пока трое мужиков тянули к ней, к Забаве, руки.
И приказы Красава отдавала им в открытую — про то, что потом говорить ярлу.
Значит, правды Харальду никто не скажет. А раз так…
Даже в Ладоге с неверными женами неласково обходились. Когда из дому выгоняли, в чем была, когда муж смертным боем до смерти забивал…
А нартвеги народ безжалостный. Как из дома выходят, так всегда меч к поясу подвешивают. Или секиру прихватывают. Даже тут, в крепости, казалось бы, в своем дому — и то с оружием ходят. У них, небось, даже не выгоняют. Сразу убивают.
И хоть Харальд ее пальцем никогда не трогал, но от такого у любого мужика разум может помутиться.
После этих мыслей появления мужа Забава и ждала, и боялась. А ну как не поверит? Доказать, что вины на ней нет, нечем. Неждана, как сказал Кейлев, только плачет да трясется. Значит, и ей Красава голову заморочила.
Но тело было вымотано усталостью и болью, так что Забава уснула, не дождавшись Харальда.
А когда проснулась, он уже сидел рядом. Смотрел спокойно…
И не поймешь, о чем думает.
Но после его слов о том, что знает — все это ложь, у Забавы словно тяжесть с плеч свалилась. Даже задышалось сразу легче.
Харальд ей верил. Даже не расспросив ее, выслушав лишь других, верил…
Но вместо того, чтобы радоваться — Забаву не знай с чего потянуло вдруг на слезы. Сразу вспомнилось, что одного из стражников она убила, да еще как по-зверски, зарубив топором. Потом велела людям, стоявшим у ворот, убить сестру.
А когда Харальд спросил прямо, не хотела ли она сама умереть, Забава даже дышать перестала. Подумала убито — ну было, думала. Но только на короткое мгновенье…
Девчонка задохнулась — и сказала наконец:
— Я… я не хотела, Харальд. Я жить хочу — с тобой, тут. Дом — Нартвегр, как ты говорил.
Врет, холодно подумал он. И, потянувшись, снова ее обнял. На этот раз помягче, не спеша, чтобы от резкого рывка у нее опять не заболели ноги.
Сванхильд как-то уютно пристроилась у него на груди — прижалась щекой, локти согнула, так что Харальд, голый до пояса, ощутил мягкое, дрожащее прикосновение тонких пальцев к своему животу.
И, глубоко вздохнув, запретил самому себе даже думать о чем-то таком. Пусть сначала придет в себя, хоть ноги перестанут ныть…
Он наклонил голову, прошептал ей на ухо — покрасневшее, немного опухшее, тоже слегка обмороженное:
— Не лги мне, Сванхильд. Мне хватает и чужой лжи. Гейрульф сказал, что когда он на тебя наткнулся, ты шла наискосок от середины фьорда к берегу. Прямо от того места, где начинается тонкий лед.
— Я к лодкам идти, — упрямо сказала девчонка, опять начав коверкать нартвежский язык.
Харальд негромко бросил:
— В такую погоду даже мужчины не выходят в море. Отнесет от берега так, что уже не вернешься. Или течь в лодке откроется — от мелких льдин, бьющих в борта. Так ты все-таки хотела умереть? Не тут, так там…
Она шевельнулась, запрокинула голову, посмотрела на него. Сказала:
— Я не хотела — на лодке. Хотела одну столкнуть, сама спрятаться. Ветер, снег… плащом укрыться, к камням прижаться. И никто не разглядеть. Только если близко.
Харальд сдвинул брови. Подумал хмуро — могло бы и получиться. Если бы те, кто за ней гнался, поверили, что Сванхильд села в лодку и уплыла в открытое море, по извечной бабьей дурости.
А могло и не получиться. Если бы они догадались прочесать берег…
К тому же, сидя на камнях и сама прикидываясь камнем, девчонка могла застыть насмерть. Это в движении тело борется с холодом. А когда замираешь, то очень скоро начинает клонить в сон.
— Ладно, — пробормотал Харальд, решив, что все это — в том числе и мысли о том, что могло случиться — подождет до завтра. — Разделишь со мной эль и хлеб, Сванхильд? Завтра я уйду с утра, но еду принесу не скоро… только когда закончу все дела. Сегодня, как я понимаю, ты принимала еду из рук Гудню и Тюры? Это правильно, тебе нужно было горячее. Но завтра запрещаю у них что-то брать.
Он снова встал, сходил к сундуку, поставил миску с едой на колени Сванхильд, укрытые покрывалом. Заставил ее съесть несколько кусков, выпить эля. Сам жадно похватал еду, проглотил, почти не разжевывая.
И осторожно залез под покрывало. Обнял девчонку, подгреб ее к себе, запустив пальцы одной руки в золотистые пряди. Закрыл глаза.
Но сон не шел.
Зато приходили мысли, одна за другой.
Рыжий мужик, давший Кресив ожерелье… да еще и красивый. Тор? Скальды описывали его рыжим здоровяком.
И ожерелье в его руках. То самое, после которого у Кресив, по ее словам, все стало "хорошо".
В Асгарде, если верить все тем же скальдам, было лишь одно ожерелье, считавшееся волшебным. Брисингамен, ожерелье Фрейи.
Вот только что в нем было волшебного, ни один из скальдов не говорил. Болтали, что благодаря ему Фрейя становится прекрасней всех — но дочь Нъерда и так считалась первой красавицей Асгарда.
