Но никто не умел так нагло выдавать правду, маскируя её под ложь.
И декламировать ложь, выкручивая руки правде.
Например, предъявить моё письмо, вырвав фразы из контекста.
Даже если она его не подделала, а сохранила, порвав на мосту не моё, а, например, своё письмо, что она написала мне, то всё равно не дала прочитать полностью Женьке, иначе моя девочка знала бы чем оно заканчивалось:
«Ты не должна садиться в этот самолёт, если то, как я представляю свою семейную жизнь тебе чуждо. Ты должна бежать от меня без оглядки и не приезжать совсем, если не уверена, что сможешь терпеть меня всю оставшуюся жизнь, а на меньшее я не согласен. И ты можешь меня не дождаться: если вдруг по дороге я встречу кого-то смелее, интереснее, отважнее тебя — я надену кольцо на палец ей. Такой уж у меня характер: я всегда выбираю самое лучшее».
Конечно, тогда мои слова просто метили в её самые слабые места — тщеславие и самоуверенность. Ну кто мог быть прекраснее, бесстрашнее и умнее Евангелины Неберо? Это же смешно. И, конечно, она не испугается.
Она и не испугалась. И того, что я её подловил, не может мне простить.
Но сейчас, спустя время, эти слова звучали ещё обиднее.
Ведь я действительно нашёл ту, что была лучше.
Той, что лучше, наотмашь хлестанув правдой, она повторила слово в слово то, что сказал я, вырывая из груди сердце. Использовала как оружие против меня же. По её расчёту моя девочка не должна была меня простить. Если бы не была самой лучшей.
Но, кроме этого свою ложь красноволосая стервь подкрепила документами, откровенно сказав, что ей было нетрудно их сделать.
— Вот сука! — подскочил я, забыв про Бринна, кажется, всё же докопавшись до истины. — Я знаю, чего она ждёт. Того, что и озвучил адвокат, — расхаживал я по залу. — Она ждёт, что я первый подам на развод. И этим подпишу себе приговор.
— Почему? — подал голос Антон.
— Потому что этим признаю наш брак законным. Она же прекрасно знает, что свидетельство о браке фальшивое. Но рассчитывает на то, что в гневе на неё, на абсурдность чёртовой ситуации, дурацких законов и ёбаных бумажек, я сам себя зарою. И она так искусно будит во мне этот гнев. Я же до сих пор телевизор не могу нормально посмотреть. Сколько эфирного времени она оплатила под это говно? И меня каждый раз одолевают репортёры с вопросом: буду ли я подавать на развод.
— А ты не хочешь дать интервью и всю эту ложь опровергнуть?
— Конечно, нет. Пока нам это только на руку.
Он непонимающе развёл руками.
— Сразу видно, что ты мальчик из хорошей семьи, хоть и не полной, — усмехнулся я, намеренно сделав это уточнение. И, конечно, увидел, что вот теперь свои красивые зубки он сжал. — Не умеешь ни махать кулаками, ни бить противника его же оружием, ни идти на компромиссы и вступать в выгодный союз с бывшим врагом.
— Ты ещё что-то хочешь предложить Шувалову?
— У-у-у, дружочек мой, — я похлопал его по плечу. — Если бы я всё всем рассказывал, то имел бы куда меньше врагов. Многих из них, я бы просто не успел завести — меня бы уже давно прикопали.
— Но я же не все.
— Нет, брат мой, — резко стиснул я в сгибе локтя его длинную шею, — но передай своему папаше, что он не получит даже щепки от той доски, что ты выволок из музея. Ван Эйк? Так же зовут того голландского мазилу?
— Я не… — затрепыхался он. Но я только сильнее сжал руку, заставив его задыхаться.
— И никогда не пытайся мне врать.
Я разжал руку и толкнул его к столу.
— Я не врал, — выкашливал он слова, упёршись в столешницу руками.
— Тогда ты ещё больший идиот, чем я думал. Я ждал, ты нарисуешь ему письмо с номерами там же, сразу в Лондоне. С твоей фотографической памятью это же как два пальца об асфальт. Но вижу, папаша был не уверен, что сумеет разгадать шифр, решил, что лучше возьмёт в оборот тебя, и ты, его младший сын, добрый чувствительный и падкий на ласку мальчик, принесёшь всё, что ему надо, — я развёл руками. — А он не промах, отдать ему должное, наш папаша. Только теперь не знаю, радоваться ли, что он не сдох. Вести войну против собственного отца ну никак не входило в мои планы!
Впрочем, как и ссориться с президентом, но это была совсем другая история.
— Он нам не враг! — наконец отцепился Бринн от стола.
— Если бы я думал иначе, то не поделился бы с ним печенью, — глядя в покрасневшие глаза Антона, покачал головой. — Жалкое зрелище.
— Да пусть! Пусть я жалок. Куда уж мне до великого Моцарта! Только знаешь, выбирая между Шуваловым и отцом, я бы лучше отдал картины отцу.
— А я бы, знаешь, кому отдал? — скривился я. — Вальду. Его вдове. Его детям. Вот так действительно лучше. И законно. И справедливо.
— Так что же не отдал?
— Кто тебе это сказал? — усмехнулся я.
— Но ты же…
— Что? — приподнял я бровь.
— Я видел черновик. Ты отдал ему правильные номера.
