— Я честный человек, — развёл я руками. — И я всегда выполняю свои обещания. Но, видишь ли, за сорок лет много чего могло произойти в музее. От архивных ошибок никто не застрахован. Монету за тридцать миллионов долларов сожгли в печи. Скрипку вернули владельцу. Тяжеленная дубовая доска с потрескавшейся краской стала пустым местом, а под её номером теперь пылится какой-то натюрморт, если я не ошибаюсь.
— Пейзаж, — поправил Бринн. — А коробка, что хранилась в разделе «Другое», оказалась доверху набита всяким хламом: старыми фильмами на восьмидюймовой плёнке и диафильмами, — разочарованно вздохнул он.
— Увы, — развёл я руками. — Жизнь не стоит на месте. Кстати, помню, я смотрел такие в детстве. У меня даже был диаскоп. Или как его там? И камера у мамы была как раз для такой восьмидюймовой плёнки. И кинопроектор, — я усмехнулся, глядя как он оживился, только что хвостом не завилял. — Надо поискать, где-то валяется. Я тебе принесу — смотри.
И почему я на него не злился?
Может потому, что у него был удивительно отходчивый беззлобный и независтливый цельный характер.
А может, потому, что первый раз в жизни подумал, а каким отцом буду я? Имею ли право осуждать мальчишку, что не получил отцовской любви и до сих пор готов на всё ради неё. Его ли стоит за это осуждать?
— А Иван приехал? — посмотрел я на часы.
— Ещё нет. Он уехал за Женькой, — покачал головой Антон и тоже глянул на циферблат. — Уже с час назад должен был вернуться.
Сердце кольнула тревога.
«Малыш, ты где?» — настучал я сообщение.
«Я не обязана тебе отчитываться!» — тут же прилетел гневный ответ.
«Конечно, нет, — колючка моя, улыбнулся я, с облегчением выдохнув. — Я помню: у нас секс и только секс».
Глава 38. Евгения
— Вот то-то же! — скорчила я гримасу, убирая телефон в карман.
Пусть звонит своему телохранителю. А в том, что Моцарт тут же перезвонит Ивану, я даже не сомневалась. Хоть я этого и не услышу. Тот поднялся со мной в бабушкину квартиру, обошёл её, заглянув в каждый уголок, и позволил мне остаться одной.
Но рано радовалась.
«Я соскучился. Ты обещала заехать. Я жду»
«Я сказала: возможно», — настучала я ответ.
«А я уже настроился». В конце сообщения стоял смайлик «огонь».
«Тогда не теряй этот настрой, — улыбнулась я, добавив смайлик в пожарной каске. — Жди меня там, где мы обокрали сейф».
Посмотрела на часы. Часу должно хватить. И написала время.
«Ммммм… Уже в предвкушении», — прилетел ответ.
Вот засранец! Убрав телефон, я прижала руку к груди: он ведь заставил меня разволноваться. Жаркая волна прошла по телу. И будь я в любом другом месте, я бы, наверное, всё бросила и помчалась к нему.
Но я была в бабушкиной квартире, которая настраивала совсем на другой лад.
Глубоко вздохнув запах масляных красок и скипидара, пыльных портьер и истлевших от времени ковров, детства и беспечности, я словно услышала её голос:
«А я тебе говорила, деточка: не суй пальцы куда попало. Особенно в обручальные кольца».
— Поздно, бабуль, — погладила я спинку её любимого кресла. И оглянулась.
А здесь и правда всё осталось как было. Только на её мольбертах теперь стояли картины, три из которых я видела первый раз, а вот четвёртая…
— Не может быть, — тронула я пальцами копию Ван Эйка.
Тот же размер. Тот же потемневший от времени тон. Те же трещины на краске, только эти кракелюры были тщательно выписаны, а не искусственно созданы. И копия была выполнена на холсте, а не на доске.
Ярко васильковые цветы на соседнем полотне явно принадлежали Мане. И далее методом исключения я угадала портрет Рембрандта и картину с танцовщицами Дега.
Это были те самые копии, что, видимо, показывал маме Шахманов. И раз они у Шувалова, значит Шахманов так выслужился: подарил графу и рассказал всё, что знал про подлинники, чтобы ему дали возможность собственными руками придушить Моцарта, который сорвал его план незаконного обогащения. С тех пор Шувалов искал картины сам.
Обойдя мольберты, я подошла к стоящему там же, в гостиной, большому бабушкиному столу.
Вокруг него, как и у нас, когда-то стояли знаменитые стулья работы Гамбса, но сейчас стулья были отставлены к стене, а на бархатной изумрудной скатерти с бахромой по краю были разложены бумаги: исписанные бабушкиным аккуратным ученическим почерком страницы дневника, письма, фотографии.
Я подняла к глазам обрывок письма:
«Если бы только знала, моя дорогая Тата, если бы я могла тебе сказать. Но пока ты была жива, об этом не могло быть и речи. Я скорее умерла бы, чем призналась в чувствах к твоему мужу или посмела даже думать, что они взаимны. А сейчас… сейчас всё это просто не имеет смысла. Он снова женился. Его жена ждёт ребёнка (ты знаешь какими красочными эпитетами я хочу её назвать, но не в письме к тебе — ты всегда ругала меня за сквернословие). А я… знаю, ты будешь сердиться, но я отступила, когда она сказала мне, что беременна…» — дальше страница обрывалась.
Письмо порвали.
