— Да, да, я слышала: счастливо. Но женат не ты, а Сергей Емельянов, — ласково, любяще улыбнулась Евангелина. Её тёплая рука накрыла мою. — Тот человек, что улетит со мной в Швейцарию, не он. Тот человек — настоящий ты. Ты, который пришёл к чёртову самолёту семь лет назад. Ты, который хотел улететь со мной. Ничего не изменилось, Серёж. Я всё та же, — заблестели слёзы в её зелёных глазах. — Мы просто начнём всё заново. Всё перепишем с той строчки, что так внезапно оборвалась на взлётной полосе. Просто сядем в тот самолёт вместе, просто…
Нет. Всё будет просто, Ева, но не так.
Я просто встал, оборвав её на полуслове. И просто покачал головой.
— Всё изменилось.
Не знаю, сколько смертных приговоров разом я себе подписал, когда её обогнул и молча пошёл к больничному корпусу.
Будь мы в фильме «Профессионал» с Бельмондо, мне в спину под музыку Энио Мориконе сейчас вонзилась бы пуля прямо у двери.
Будь мы в фильме про индейцев, я пал бы сражённый десятком оперённых крылом белого орла стрел.
Но мы были в самой обычной российской тюрьме, поэтому я просто вошёл в дверь, просто повернул в пустом коридоре в свой блок, просто прошёл пустой пост охраны — начальник тюрьмы и правда позаботился, чтобы никто не помешал нам уйти — и как был в уличном халате сел на кровать.
— У тебя всё в порядке? — озабоченно поднялся на локте со своей койки Патефон. — На тебе лица нет.
— Нет, Коля, — покачал я головой. — У меня всё совсем не в порядке.
Глава 16. Евгения
Ничего не предпринимать, пока Моцарт сам не поговорит с Барановским — такой был приказ на ближайшие дни. И я, как и все, послушалась.
Вечером, посмотрев на почти чистую прокладку, словно месячные передумали идти, наплавалась до изнеможения в бассейне, рассказывая Сашке последние новости.
Не знаю, как Сергей обычно плавал с утра, уверяя, что вода его бодрит, я предпочитала плавать на ночь, потому что, наоборот, замечательно засыпала после водных процедур.
И заснуть я заснула, вот только проснулась среди ночи вся в поту, потрясённая увиденным, прочувствованным и пережитым.
Именно пережитым — я не могла назвать это сном. И не сразу до меня дошло, что это и есть действие «волшебного» чая, которым потчевала меня Кирка.
Разобралась я только к утру, когда меня накрыло очередным, третьим, видением.
Первое я приняла за сон, потому что никогда не видела эту женщину.
Женщину с красными волосами, которую Моцарт трахал так самозабвенно, что я чувствовала, как у меня горят запястья, стиснутые его пальцами, покалывает губы, истерзанные его поцелуями и ноет низ живота, как никогда он не болел у меня после секса с ним.
Со мной он обычно был нежен, бережен и заботлив. А эту бабу насаживал на свой хер так, что это больше походило на агонию, чем на оргазм. Но она, зараза, кончала и кончала, и я выгибалась вместе с ней, хрипела, стонала и ловила его судороги, словно он был рядом и трахал меня.
Измученной и отъёбанной до беспамятства — уверена он сказал бы матом, потому что терпеть не мог политкорректное недослово «трахаться» — я и проснулась. И первое о чём подумала — что таким сном во мне отозвалось его письмо, лежащее под подушкой.
Я достала смятый лист, прикрыв глаза, пока они привыкали к свету включённого ночника. Проклятье! Соски болели. Промежность пылала огнём. Бельё промокло. Ходящая ходуном грудь с трудом восстанавливала дыхание. Я чувствовала даже запахи: её духов, гостиницы, его тела и спермы.
Открыв глаза и подтянувшись повыше на подушке, даже стала осматриваться: я точно в нашей спальне, а не в гостиничном номере? Перед глазами всё ещё стояли замысловатые светильники в виде змеиных голов, а в комнате словно витал удушливый запах, что издавало саше, лежащее на тумбочке.
Однажды я уже видела эротический сон. Но этот — не сон, это было чужое воспоминание.
«…я был бы полной свиньёй, если начал бы говорить гадости о тех дамах, с которыми был до тебя, поэтому я не буду, — написал Моцарт. — Прости, я не скажу, что мне было с ней плохо, что мне не нравились её красные волосы, или смех, или привычка ложиться на кровать «наоборот» и класть ноги на подушку…»
Чёрт! Но именно так я только что и лежала в своём «сне», потому и видела настенные светильники, вычурное деревянное изголовье и картину над ним с чем-то египетским. А ещё название гостиницы «Клеопатра» — его я тоже видела, на кожаной папке, хотя Сергей в своём письме не упоминал ничего похожего.
Долбанные ведьмы! Грёбаные «Дети Самаэля»! Они и правда умели что-то такое, что не укладывалось в голове, но ведь происходило. Происходило со мной, словно открывая страницы прошлого и давая ответы на вопросы, которые я сама себе задавала.
И ни ревности, ни обиды, ни отчаяния — ничего. Только факты. Только пропущенные через себя ощущения. И принятие их правдивости и реальности.
Не знаю, насколько я хотела знать то, что мне пришлось увидеть во втором «сне», но, чёрт побери, его мне тоже показали.
